Прошедшая в Институте теплофизики имени С. С. Кутателадзе СО РАН Третья Всероссийская конференция с международным участием «ЭНЕРГО – И РЕСУРСОЭФФЕКТИВНОСТЬ МАЛОЭТАЖНЫХ ЖИЛЫХ ЗДАНИЙ» в очередной раз показала неоднозначное отношение в среде специалистов к проблеме развития в нашей стране «зеленой» энергетики. Так, некоторые участники открыто высказывались в том духе, будто нам ни в коем случае не стоит бежать за европейцами и поддерживать на государственном уровне данное направление. «У нас правительство не поддерживает альтернативную энергетику – и слава Богу!», - заявил кто-то из зала. Дескать, европейцы скоро проклянут тот день, когда они начали массово устанавливать солнечные панели и ветрогенераторы, и уже сейчас они якобы начинают сталкиваться с большими проблемами, которые-де сознательно замалчиваются прессой. По мнению критиков, причина увлечения «зелеными» технологиями в Европе – чисто политическая, связанная со стремлением западных руководителей получить на выборах голоса борцов за экологию. В общем, сплошной популизм и баловство.

Время от времени подобные умозаключения попадают и в российские СМИ. Что это – эмоциональная реакция на новое и необычное или непредвзятая экспертная оценка? Вопрос серьезный, ведь подобные высказывания, так или иначе, отражаются и на настроениях инвесторов, и на решении властей. И пока мы обсуждаем, в других странах действуют. Так, согласно данным, приведенным заведующим лабораторией проблем энергосбережения ИТ СО РАН Михаилом Низовцевым, в 2015 году объем инвестиций в солнечную энергетику в развитых странах составил $81 миллиард,  в развивающихся странах - $80 миллиардов (что на 12% больше, чем в 2014 году). За тот же год инвестиции в ветровую энергетику  в развитых странах были на уровне $42 миллиардов, в развивающихся – на уровне $67 миллиардов.  Из этих цифр следует, что альтернативную энергетику вряд ли можно назвать «прихотью» или «чудачеством» богатых государств.

Напомню еще раз пример с Чили, где благодаря строительству солнечных электростанций возник избыток электроэнергии (в результате остановки энергоемких предприятий). Ситуация, возможно, непростая и нестандартная, однако дешевое электричество так или иначе дает возможность развивать какие-то новые направления, например, осуществлять электрификацию городского транспорта. Гораздо хуже, когда в городах возникает энергодефицит. И если альтернативная энергетика ведет к удешевлению электроэнергии даже в развивающихся странах, то вряд ли сильное увлечение «зелеными» технологиями можно считать чем-то драматическим для национальной экономики. 

Если рассматривать Россию, то здесь за десять лет – с 2004 по 2014 годы – во всю возобновляемую энергетику было направлено только $1,7 млрд. По этому показателю наша страна занимает двенадцатое место снизу, находясь рядом с такими странами как Албания, Беларусь, Узбекистан. Интересно, что за указанное десятилетие Украина вложила в возобновляемую энергетику в два раза больше, чем Россия.

Теперь зададимся вопросом: можно ли считать такую политику разумной, если учесть, что 70% территории нашей страны не обеспечена централизованным электроснабжением? Однако здесь, пояснил Михаил Низовцев, проживает около 20 миллионов человек и сосредоточено где-то 15% основных фондов. «В таких местах возобновляемая энергетика может дать существенное решение относительно энергоснабжения населения. Это очень актуально, но мы, тем не менее, недостаточно это направление развиваем», - отмечает ученый.

Принципиально важный момент заключается в том, что подключение таких территорий к централизованным сетям считается экономически необоснованным из-за высокой удаленности от магистральных линий электропередач. Поэтому единственным постоянным источником электроэнергии в отдаленных местностях служат дизель-генераторы, работающие на достаточно дорогом привозном топливе. Себестоимость вырабатываемой указанным способом электроэнергии составляет 20 – 40 рублей за 1 кВт в час, что очень дорого. В силу чего, считает Михаил Низовцев, строительство, например, ветроэлектростанций в этих регионах является экономически выгодным даже без дополнительной финансовой поддержки со стороны государства.

Отметим, что ветровая и солнечная энергетика находятся сегодня в числе быстрорастущих отраслей, на освоение которых направлен научно-технический потенциал ведущих стран мира. Во многом, конечно же, столь бурный рост обязан государственной финансовой поддержке. Наиболее популярны из них две: так называемые «зеленые» тарифы и «зеленые» сертификаты. В первом случае речь идет о приобретении электроэнергии по более высоким тарифам. Их устанавливают для конкретных источников сроком на 20 – 25 лет, что обеспечивает приемлемую рентабельность для подобных проектов. Во втором случае производитель получает по факту продажи подтверждающий сертификат, который впоследствии может быть продан (такая схема используется, например, в Швеции и Норвегии).

В России также пытались стимулировать данное направление через надбавки к рыночной цене электроэнергии на оптовом рынке. Определены даже целевые показатели вплоть до 2024 года. Хотя о полноценной поддержке, сравнимой с тем, что мы видели в развитых странах, говорить пока рано. Тем более в нашей стране, как это часто бывает, в таких вопросах ограничиваются полумерами.

Возможно, именно по этой причине развитие ветроэнергетики – даже несмотря на экономическую обоснованность подобных проектов – по сию пору находится у нас практически на нулевом уровне. По словам Михаила Низовцева, в стране действует немногим более 10 ветровых электростанций, общая установленная мощность которых составляет всего 16,8 МВт. Что касается солнечной энергетики, то суммарная установленная мощность действующих СЭС по данным на 1 июля 2016 года составляет примерно 60,2 МВт (отметим, кстати, что в одном только Крыму мощность солнечных электростанций превышает 200 МВт).

Как правило, противники альтернативной энергетики считают, будто «зеленые» тарифы и иные формы поддержки ВИЭ с экономической точки зрения неприемлемы ввиду «политического», административно-директивного формирования рентабельности. На их взгляд, совершенно нецелесообразно создавать такую «обузу» для государственного бюджета. И в этом плане преимущества ВИЭ будто бы совершенно иллюзорны. Якобы традиционная энергетика в состоянии обойтись без бюджетной «подкормки».

На этот счет приведу лишь один пример, очень актуальный для Новосибирска и Новосибирской области. Так, вполне себе традиционная система энергоснабжения, как выясняется, не может обойтись без резкого повышения тарифа на тепло. И самое интересное: региональное правительство намерено выделить целый миллиард рублей на предоставление СУБСИДИЙ тем гражданам, которым новый тариф окажется не по карману. Поэтому на фоне подобных решений рассуждения об экономической «несостоятельности» ВИЭ перед лицом традиционной энергетики больше походят на демагогию, чем на экспертное заключение.  

Олег Носков

Знаете, в чем заключается главный российский парадокс? Он заключается в том, что у нас время от времени как по команде активизируются ярые борцы с какими-нибудь новинками, якобы несущими страшную опасность для населения. Так вроде бы всё спокойно, всё прекрасно. Но вот кто-то предложил реализовать важную инновацию, и тут же появляются бескомпромиссные разоблачители «обмана» и «угрозы» национальному здоровью (а то и национальному выживанию). Такая история, например, у нас произошла с ГМО. Десятки лет защитники национального здоровья спокойно взирали на массовое использование пестицидов, совершенно не опасаясь за будущее нации, но стоило появиться трансгенам, как они забили тревогу на всю страну. Результат – официальный запрет на использование ГМО.

Сегодня такой же шум поднимают в отношении технологий сжигания твердых бытовых отходов.  Что получается? Долгие годы у нас чадят мусорные полигоны, предприятия и тепловые станции ежедневно загрязняют воздух (чуть ли не в открытую нарушая экологическое законодательство страны), но борцы за экологию, тем не менее, не нашли тут повода для активных выступлений. Однако стоило только поднять вопрос о сжигании ТБО и принять на официальном уровне соответствующие решения (в частности, речь идет о строительстве четырех мусоросжигательных заводов в Москве и одного завода в Казане), как мы тут же узнали страшную правду об этом деле.

Совсем недавно информационное агентство REGNUM опубликовало некое аналитическое обозрение с пугающим заголовком: «Сжигание мусора несовместимо с концепцией устойчивого развития» (https://regnum.ru/news/innovatio/2240524.html). Столь глубокомысленный философский посыл сам по себе как бы уже намекает на то, что перед нами вырисовывается чуть ли не исторический тупик. Возникает впечатление, что  без технологий сжигания ТБО страна двигалась в правильном направлении, и только появление мусоросжигательных заводов грозит нам неисчислимыми карами. Беды, предрекаемые автором сего опуса, разнообразием не отличаются, хотя звучат угрожающе – диоксины, тяжелые металлы и, как следствие -  онкология.  Собственно, ничего оригинального. Что касается упоминания онкологии, то они давно уже стали дежурной страшилкой для самых разных тем (в случае с ГМО нам предрекают ту же напасть).

Самое примечательное в этой статье – ссылка на шокирующий (якобы) зарубежный опыт. Если верить автору, то американцы и европейцы давно уже должны пребывать в глубоком отчаянии от выбранного однажды «неверного» пути в отношении утилизации ТБО. Но собираются ли они с этого пути сворачивать? Отнюдь. Так, в странах ЕС с 2001 по 2010 год количество мусоросжигательных предприятий выросло с 390 до 451. На 2016 год было запланировано строительство 250 таких предприятий. В нынешнем году в Копенгагене должен заработать огромный мусоросжигательный завод, который будет отапливать 160 тысяч домохозяйств и выдавать электричества 62,5 тыс. кВт*час. Напомним, кстати, что Дания намерена к 2025 году вообще отказаться от ископаемого топлива.

Разумеется, такие заводы выбрасывают в воздух определенное количество парниковых и токсичных газов (хотя и в рамках установленных нормативов). Но здесь надо учитывать два принципиально важных момента. Во-первых, угольные станции и другие предприятия также загрязняют атмосферу, и если уж говорить об угрозе экологии, то надо этот момент учитывать. Во-вторых, на Западе сжиганием мусора занимаются давно, не менее 40 лет. И судить об этом направлении на основании оценки работы старых предприятий (работавших в условиях не столь жестких экологических нормативов, как сейчас), мягко говоря, совсем ненаучно.

Автор приведенной статьи ссылается на данные восьми-десятилетней давности, не делая никаких поправок на то, что на Западе происходит постоянное ужесточение требований по экологической безопасности. Например, он приводит данные по США за 2009 год, согласно которым мусоросжигательные заводы Нью-Йорка выбросили ртути на 36% больше, чем угольные электростанции (в оригинале - «угольные заводы»). При этом он почему-то не обращает внимания на то, что за последние годы постоянно совершенствуются как технологии сжигания, так и технологии очистки дымовых газов. А если принять во главу угла современные экологические нормативы ЕС, то они намного жестче тех норм, которые приняты в нашей стране для существующих у нас теплоэлектростанций. Поэтому непонятно, почему автор не обрушивается с гневом на российские ТЭС, не объявляет их угрозой устойчивому развитию, поскольку по меркам европейских стран они вредят экологии сильнее, чем тамошние мусоросжигательные заводы.

В упомянутом контексте совершенно демагогически выглядят его ссылки на устаревшие советские предприятия по сжиганию мусора. «В настоящее время, - пишет он, -  в России работают 7 мусоросжигательных заводов. Сжигание мусора на них производится при температуре до 850 градусов Цельсия. При такой температуре образуется максимальное количество диоксинов, поскольку эффективное разрушение диоксинов возможно только при температурах выше 1200 градусов».

Так в чем, спрашивается, проблема? Мы уже писали о том, что новые отечественные установки по сжиганию мусора, над которыми трудились специалисты Института теплофизики СО РАН, работают именно в таком режиме: в камере дожига как раз и поддерживается указанная температура, разрушающая вредные вещества. В этом-то вся суть. Самое интересное, что наши разработчики предлагают идти тем же путем, который в свое время (три года назад) предложили правительству США сотрудники Центра американского прогресса: строить больше современных мусоросжигательных заводов, а полезные материалы (металл) извлекать из пепла.

Еще раз напомним, что обычная сортировка мусора (на что, судя по всему, настроен автор статьи) проблемы не решает, поскольку до 80-85% отходов приходится  обратно возвращать на свалку. А что такое мусорная свалка с точки зрения экологии? Свалка – это источник парниковых газов (углекислого газа и метана) и тех же диоксинов. Свалки во многих местах дымят и по истечении определенного срока не дымить не могут в принципе! Почему данный момент обходят стороной наши борцы со сжиганием мусора, опять же непонятно. Вместо этого мы слышим от них истерический возглас относительно того, будто мусоросжигательные заводы являются «исключительно опасными» предприятиями для природы и человека. Именно так: «исключительно опасными». Хотя, будь автор более объективен и не стремись он нагнать страху на читателя, он бы выразился более точно: УСТАРЕВШИЕ мусоросжигательные заводы не соответствуют современным экологическим стандартам. Всё! И никакой истерики.

И напоследок необходимо отметить следующее. Вдумайтесь в простой факт: больше всего заводов по сжиганию мусора строят именно в тех странах, где действует САМОЕ ЖЕСТКОЕ ЭКОЛОГИЧЕСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО.  Воистину, надо обладать совершенно «нестандартным» восприятием реальности, чтобы указанное обстоятельство перевернуть с ног на голову.
Олег Носков
 

Медицинские «гаджеты» все плотнее входят в нашу жизнь. Работу в этом направлении ведут и коллективы научных институтов Академгородка. В частности, недавно Золотой медалью и Дипломом I степени XXIII Международной выставки-конгресса «Высокие технологии. Инновации. Инвестиции» (Санкт-Петербург) была награждена «Система бесконтактного кардиомониторинга», созданная сотрудниками Институт автоматики и электрометрии СО РАН. Подробнее об этой системе мы попросили рассказать ее разработчиков – к.т.н. Владимира Слуева и инженера-программиста Дениса Катасонова (оба – сотрудники лаборатории лазерной графики ИАиЭ).

– Расскажите, пожалуйста, для чего нужна система бесконтактного кардиомониторинга?

Владимир Слуев: – Как известно для многих людей, страдающих от сердечно-сосудистых заболеваний, критически важным является вовремя диагностировать приступ или иной сбой в работе сердца. К примеру, человек идет по улице, у него случается сердечный приступ, он падает и может умереть до того, как ему успеют оказать помощь. Наша система способна снимать кардиограмму в непрерывном режиме и, в случае необходимости, сообщить о сбое через мобильный телефон лечащему врачу или в службу скорой помощи. Причем, она распознает начинающийся приступ еще до того, как человек почувствует себя плохо. И своевременным сигналом значительно повысит шансы на благополучный исход, вплоть до предотвращения возможного инфаркта.

– А как она работает?

В.С.: – В нашей лаборатории разработаны специальные бесконтактные датчики ЭКГ, принцип работы которых основан на использовании слабой емкостной связи между поверхностью кожи человека и чувствительной площадкой сенсора. Датчик крепится на грудной клетке человека и снимает показания электрокардиограммы. Он через bluetooth-канал передает данные на микросервер, а тот уже связывается с сотовым телефоном. Сам процесс похож на холтеровское мониторирование (исследование, которое представляет собой непрерывную регистрацию электрокардиограммы от 24 часов до 7 суток). Отличием является то, что в нашей системе отсутствуют провода, соединяющие датчики с рекордером. Также наши датчики не требуют специализированного крепления. В итоге, система получается удобнее для человека и ее можно использовать на протяжении длительного срока. Еще одно важное отличие нашей системы – данные не просто накапливаются, они передаются через телефон лечащему врачу.

– Для работы системы требуется установка специальных программ на телефон?

Денис Катасонов: – Да, есть специальное приложение на платформе Android, также созданное нашими коллегами.  Кроме того, они создали прототип медицинского сервера, который хранит накапливаемые данные мониторинга и отслеживает GPS-координаты пациента. В данном варианте системы у нас работают два канала: датчик пульсовой волны оптического типа (по принципу работы он похож на шагомер), который крепится на запястье и датчик бесконтактной ЭКГ, про который рассказал Владимир Александрович.

– А для чего нужно такое дублирование?

Д.К.: – На случай ситуации (довольно частой, кстати), когда датчику ЭКГ придется работать в условиях внешних возмущений, которые могут испортить сигнал. И даже специалисту (не говоря о компьютере) будет непросто разобраться в полученных данных. А оптический датчик пульса более устойчив к внешнему воздействию. И даже в неблагоприятных условиях система сможет отслеживать состояние пациента.

– В разработке системы участвовали медики?

В.С.: – Безусловно, мы сотрудничали с сотрудниками Института химической биологии и фундаментальной медицины СО РАН и Центра новых медицинских технологий (ЦНМТ). Они выступали в роли консультантов, объясняли, как те или иные сигналы должна трактовать наша система.

– Каковы перспективы внедрения этой технологии? Она уже испытывалась на людях?

Д.К.: – На всех сидящих в этой комнате сотрудниках (смеется). А если серьезно, то испытания – это этап, который нам еще предстоит пройти.

В.С.: – В настоящее время мы продолжаем доработку нашей системы, ее совершенствование, можно сказать, что этот объем работ выполнен на три четверти. Что же касается процедур сертификации, превращения ее в технологию для производства, то пока мы не можем сказать, кто и когда это будет делать.

– А вообще, насколько активно разрабатываются подобные устройства в мире и в нашей стране?

В.С.: – Это направление развивается. Например, одноканальных систем (когда два пальца прикладываются к прибору, и он снимает ЭКГ) на рынке медицинского оборудования достаточно много. Но, насколько мне известно, систем, аналогичных нашей, бесконтактных, с двумя каналами получения информации, таких систем в продажу еще не поступало. Есть немало публикаций на эту тему, но собственно готовых приборов пока не было. Пока все крупнейшие производители не ушли от проводов и контактного геля. Но такая ситуация, вряд ли, продлится долго. В современной экономике от создания технологии до ее промышленного воплощения обычно проходит совсем немного времени. А публикаций на эту тему, как уже говорилось, масса, значит, в скором времени можно ожидать и готовые системы.

– А насколько наша медицина готова к работе с такими системами? Кто-то же должен получать от них информацию, качественно и оперативно ее обрабатывать…

Д.К.: – Мы разговаривали с людьми, которые готовы автоматизировать этот процесс, я говорю о представителях компании «МЕДИАЛОГ», которая работает и в Академгородке. Готовы взять нашу систему на испытания врачи ЦНМТ. Понятно, что любое новое оборудование требует обучения тех, кто его использует в работе. Но современная медицина очень широко использует высокотехнологичное оборудование и процедура его внедрения достаточно хорошо отработана.

– И когда вы будете готовы отдать прибор на испытания медикам?

В.С.: – Рассчитываем, что уже этой осенью.

– И что дальше?

Д.К.: – В области обработки данных новые задачи можно ставить очень долго. Это и сама аппаратная реализация – уменьшение веса системы, увеличение срока ее работы. И совершенствование программного комплекса, его возможностей, по оценке состояния пациента. И многое другое.

Наталья Тимакова

Широко распространено мнение, будто нормальный плодовый сад в условиях Сибири – вещь неблагодарная: достаточно одной суровой зимы, и всё придется начинать заново. Отсюда делается вывод, что с яблонями, грушами, вишней и сливой лучше не рисковать. И вообще, не стоят якобы подражать южанам. Для Сибири, дескать, подходят соответствующие зимостойкие культуры вроде смородины, облепихи, жимолости, черемухи, ранеток. А нормальные фрукты надо-де покупать на рынке.

Тем не менее, многие сибирские садоводы идут на такие риски, стараясь создать «настоящий» сад. Пусть не совсем как на юге страны, но хотя бы такой, как в Средней полосе России. И вряд ли мы переломим эту тенденцию. Гораздо лучше, когда к этому процессу подключается наука, подключаются селекционеры, в результате чего появляются сорта, более-менее подходящие для сибирских условий. В советские годы, кстати, были грандиозные планы по продвижению плодовых культур на север. И надо отдать должное нашим ученым, внесшим серьезный вклад в создание зимостойких сортов (достаточно упомянуть хотя бы Ивана Мичурина).

Этот процесс продолжается и в наше время, причем, серьезную роль в таком деле продолжают играть дальневосточные селекционеры. На прошедшей в Институте цитологии и генетики СО РАН III Международной конференции «Генофонд и селекция растений» (посвященной 130-летию Николая Вавилова), представитель Дальневосточного научно-исследовательского института сельского хозяйства (г. Хабаровск) Олег Михайличенко ознакомил своих коллег с последними новинками дальневосточной селекции плодовых культур, связанной с использованием местных диких видов. Он напомнил, что отличительной особенностью растений, произрастающей в этих краях, является именно их зимостойкость.

«По этому свойству наши растения превосходят все другие соответствующие им виды, какие только известны на земном шаре. На Дальнем Востоке только дикорастущих плодово-ягодных растений насчитывается около 70 видов. Благодаря зимостойкости, их можно использовать на всей территории России. Но наиболее это актуально, как мы понимаем, для территорий от Урала до Сибири, - подчеркнул ученый. 

Надо сказать, что именно это свойство давно уже используется в отечественной селекции. В Хабаровском крае первое учреждение, занимающееся селекцией плодово-ягодных растений, было создано еще в 1937 году. И в течение 80 лет здесь было создано более ста сортов яблони, груши, сливы, вишни, абрикоса, актинидии, винограда. Как мы понимаем, в самом использовании для селекции устойчивых к морозу «дикарей»  ничего нового нет. Однако при этом необходимо понимать, что мало вывести зимостойкий сорт. Необходимо при этом добиться высоких вкусовых качеств плодов (чтобы было почти «как на юге»).

На сегодняшний день, по словам Олега Михайличенко, представляемый им институт сосредоточен на селекции яблонь, груш, слив и абрикоса. Особое внимание уделяется грушам. «Груша, - пояснил ученый, -  была и остается ведущей культурой на Дальнем Востоке, в частности, в Хабаровском крае. Ранее в специализированных хозяйствах 60% насаждений многолетних растений занимала именно эта культура». Отметим, что груши дальневосточной селекции  довольно широко используются в любительских посадках, в том числе и у нас, в Сибири. Известна целая группа сортов под собирательным названием «лукашовки» - по имени хабаровского садовода-оригинатора Артемия Лукашова, который впервые скрестил прибалтийские и средне-русские ранние сорта груши с дикой уссурийской грушей. Местный дикий вид в данном случае был использован как донор зимостойкости. По этому качеству ей нет равных среди всех видов диких груш. Правда, качество плодов при этом оставляет желать лучшего. Поэтому на сегодняшний день «лукашовки» нуждаются в замене из-за довольно посредственного вкуса и грубой мякоти плода. Не удивительно, что спрос на них начал падать.

Однако селекционеры не останавливались на достигнутом, и последователи Лукашева существенно обновили ассортимент груш дальневосточной селекции, создав гибриды второго поколения, отличающиеся улучшенными вкусовыми качествами. В настоящее время, отметил Олег Михайличенко, в селекции стали использоваться западноевропейские сорта груш, благодаря чему удалось получить гибриды с еще более высокими товарными характеристиками. Помимо этого в качестве доноров вкуса применяются и некоторые китайские сорта груш. Параллельно ведется работа и по отбору хозяйственно-ценных форм уссурийской груши для введения в культуру тех районов Дальнего Востока, где культурные сорта груши не переносят суровых зим.

Надо ли говорить о важности такой работы для сибирских садоводов? Показательно, что из семечковых культур именно груша (в отличие от яблони) по сию пору является экзотикой для сибирских садов. Во многом это связано именно с тем, что популярные некогда «лукашовки» не вызывают большого интереса со стороны наших любителей. Остается надеяться, что новые сорта дальневосточной селекции с более вкусными плодами придутся сибирским дачникам по душе. Как-никак, но груши так и просятся в дополнение к вездесущим яблоням, и без них «настоящий» сад выглядит сиротливо.

То же самое можно сказать и в отношении таких культур, как слива и абрикос. Сливы уже появляются в наших садах, и благодарить за это надо, опять же, дальневосточных селекционеров. На Дальнем Востоке слива рассматривается сегодня как одна из самых перспективных плодовых культур. По словам Олега Михайличенко, дальневосточные сорта сливы наиболее скороплодны из мирового ассортимента этой породы. Сливовые деревья довольно долговечны, и при грамотном выращивании их продуктивность составляет 20 – 25 лет, а урожайность некоторых сортов в нормальные годы составляет до 80 килограммов с одного дерева.

Кроме того, с определенных пор селекционеры Хабаровска обратили внимание и на абрикос. Работа, как мы понимаем, также была направлена на выведение зимостойких сортов с плодами хороших вкусовых качеств. В селекции используется зимостойкий восточно-азиатский вид абрикоса (маньчжурский абрикос), который скрещивается с европейскими и среднеазиатскими сортами. К настоящему времени, по словам Олега Михальченко, в Государственный реестр уже  внесено несколько вполне удачных новых сортов.

Таким образом, наш дальневосточный «резерв» дает сибирякам неплохие шансы на то, чтобы разнообразить свои сады не хуже, чем на юге. Стоит думать, что не за горами тот день, когда покупка на рынках южных фруктов станет для многих  дачников совсем не актуальной. В принципе, благодаря работе наших селекционеров, мы уже активно движемся в этом направлении.

Олег Носков

Как мы знаем, на днях вице-премьер Аркадий Дворкович поручил Минэкономразвития и ФАС представить к 1 апреля проект плана мероприятий, направленных на стимулирование развития микрогенерации электричества за счет возобновляемых источников энергии (ВИЭ), главным образом – за счет солнца и ветра. Предполагается, что физические лица и небольшие предприятия смогут устанавливать у себя солнечные панели, ветрогенераторы и другие установки малой мощности (до 15 кВт), подключая их к сети (что принципиально важно!) и имея при этом возможность не только обеспечивать собственные потребности, но и продавать излишки в сеть. Предполагается, что излишки будут продаваться энергосбытовым компаниям по оптовым ценам, а доходы с такой продажи не станут облагаться налогом.

В общем, правительство решилось-таки учесть европейский и американский опыт, где подобная система существует еще с 1980-х годов. Например, в США на сегодняшний день число солнечных микрогеренирующих установок перевалило уже за один миллион! Если опираться на этот показатель, то  инициативы нашего правительства нельзя не приветствовать. И мы, безусловно, двумя руками «за». Настораживает только один момент: участь всех предыдущих благих намерений. Я, конечно, не сомневаюсь, что упомянутый «план мероприятий» не заставить себя долго ждать, и 1 апреля нас о нем известят. Вполне возможно, это будет прямо-таки гениальный план. Однако предыдущий опыт подсказывает, что документы такого рода не так уж сильно влияют на нашу жизнь. Как бы красиво и обнадеживающе ни звучали официальные  предложения, на практике у нас очень часто все светлые начинания осуществляются по известной формуле: хотели как лучше, а получилось как всегда. Что нам ждать на этот раз?

Скептики, как правило, набрасываются на саму идею ВИЭ, сыпля своими «аргументами» относительно наших «особых» климатических условий, препятствующих-де эффективному использованию тех же солнечных панелей. На самом же деле проблема упирается не в солнце. С солнцем-то как раз всё у нас в порядке.

Согласно данным, предоставленным лабораторией молекулярной кинетики Института теплофизики СО РАН, годовая инсоляция одного кв. метра горизонтальной площадки для российских городов, расположенных на широтах от 55 до 43 градусов, различается не настолько сильно, чтобы говорить о том, будто опыт Кубани никак не применим к Подмосковью.  Так, для Москвы этот показатель составляет 1010 кВт/час в год. Для Новосибирска – 1140 кВт/ час в год; для Омска – 1260 кВт/час в год;  для Ростова-на-Дону – 1290 кВт/час в год; для Сочи – 1370 кВт/час в год.

В общем, разбег не очень заметный. Отметим, что для Финляндии этот показатель ниже, чем для Москвы, и, тем не менее, солнечная энергия там используется активно.

Есть, конечно, определенные технические сложности, хотя и они решаемы. Так, одной солнечной панели совершенно недостаточно для выработки электричества. Нужен целый набор специального оборудования. Если вы пользуетесь своей установкой автономно, вам, помимо солнечной панели, еще понадобятся: монтажный комплект, контроллеры заряда, аккумуляторы и инверторы. Согласно данным, приведенным той же лабораторией молекулярной кинетики ИТ СО РАН, в стоимости указанного набора на солнечные модули приходится в среднем только половина затрат. Всё остальное приходится на дополнительное оборудование. Чтобы понять, каков здесь порядок цифр, достаточно рассмотреть готовые предложения на рынке. К примеру, солнечная мини-электростанция с выработкой до 150 Ватт в час/ сутки предлагается за 128 тысяч рублей. Это так называемый «супер-эконом» вариант. Набор для солнечной электростанции с выработкой 1200 Ватт в час /сутки предлагается уже за полмиллиона рублей. В общем, цены «кусаются». Конечно, подключение к общей сети даст определенную экономию. Кроме того, в рыночных условиях предложение иной раз обгоняет спрос, а точнее, идет конкурентная борьба за потребителя, где решающим фактором является снижение цены (вспомним, как развивалась в нашей стране мобильная связь). Но суть вопроса в другом: какие механизмы будут использоваться со стороны государства для стимулирования этого самого спроса? И будут ли такие механизмы реализованы вообще?

У нас есть полное моральное право именно так ставить вопрос. Дело в том, что на Западе государство не просто «разрешило» гражданам заниматься микрогенерацией и отправлять излишки в сеть. Были разработаны соответствующие правила и главное – был ФИНАНСОВО простимулирован спрос посредством соответствующих госпрограмм. В нашем случае ситуация выглядит несколько двусмысленно.

Власть делает некий широкий жест, признавая легитимными инициативы некоторых граждан, решившихся на установление солнечных панелей или ветрогенераторов. Причем, в данном контексте установленное ограничение по мощности (до 15 кВт) как бы намекает на то, что руководство страны немного опасается излишней активизации граждан на этом поприще.

Говоря откровенно, у нас есть сомнения в том, что государство выделит адекватные денежные ресурсы на поддержку «зеленых» технологий, включая и субсидии по приобретению соответствующего оборудования. Кроме того, необходимы некоторые технические нововведения, связанные с двусторонним «перетоком» электроэнергии и приборами учета. За чей счет это будет сделано, непонятно. Вряд ли владельцы сетей заинтересованы в том, чтобы раскошелиться на подобные инновации. Это касается, в том числе, и владельцев региональных сетей. Насколько им по душе такая практика, когда реальный потребитель может не только значительно урезать потребление, но еще и стать продавцом? Для формирования подобных отношений необходимо достаточно проработанные государственные программы. Появятся ли они у нас, сказать невозможно. По большому счету, необходимо в корне менять всю государственную политику не только в сфере развития отечественной энергетики, но и в сфере экономических отношений, где пока что безраздельно господствуют монополисты.

Печальным примером могут стать безуспешные попытки правительства стимулировать развитие региональных рынков электроэнергии. Это, кстати, напрямую связано с созданием объектов малой энергетики, и микрогенерация, по сути, также вписывается в данное направление. Тем не менее, несмотря на пожелания правительства, инвесторы на местах не очень спешат вкладываться в такие объекты. Прежде всего, потому, что в регионах для таких инвестиций нет нормальных условий. Как показывает опыт Новосибирска, даже владельцам энергетических объектов мощностью в 10 МВт очень сложно договориться с региональным монополистом о «выводе» избытков энергии в сеть. Что уж тут говорить о физических лицах с их «ничтожными» киловаттами?  И вообще, давайте будем до конца откровенны: рост предложения автоматически предполагает снижение тарифа. В российских же регионах тарифная политика – тайна за семью печатями. И на местах (чего уж тут скрывать) привыкли играть только на повышение.

У меня есть смутные подозрения, что упомянутая правительственная инициатива по развитию микрогенерации за счет ВИЭ носит чисто формальный характер. Прежде всего, на мой взгляд, это связано с необходимостью ратификации Парижского соглашения по климату. Иначе говоря, руководству страны необходимо показать хоть какую-то работу в этом направлении. Поэтому вряд ли стоит впадать по этому поводу в эйфорию. Особенно если учесть, что ВИЭ до сих воспринимается у нас как что-то «несерьезное». Конечно, отдельным инициаторам дали зеленый свет. Но объективно для них, судя по всему, мало что изменится.

Олег Носков

19 – 20 апреля в Новосибирске прошла II Российская мультидисциплинарная конференция с международным участием «Сахарный диабет – 2017: от мониторинга к управлению». В кулуарах мы обсудили современные подходы к лечению сахарного диабета с Председателем научного оргкомитета конференции, научным руководителем Научно-исследовательского института клинической и экспериментальной лимфологии, академиком РАН Владимиром Коненковым.

- Владимир Иосифович, в своем выступлении Вы обратили внимание на то, что врачей, занимающихся проблемой сахарного диабета, становится всё больше и больше. С чем это связано?

– Уточню, что речь не идет об увеличении врачей в абсолютном выражении. Просто эта область распространяется внутри медицины. Сахарным диабетом вынуждены заниматься даже кардиологи и кардиохирурги, о чем у нас сегодня также докладывали. Казалось бы, где находится кардиохирургия, и где – сахарный диабет? Но, тем не менее, они тоже вынуждены обращать на это внимание.

- Можно ли это как-то связать с прогрессом в области медицины?

– Скорее всего, это связано с ростом численности пациентов, страдающих сахарным диабетом. Их становится всё больше и больше. Вернусь к той же кардиохирургии. Сегодня среди пациентов, которым проводят коронарное шунтирование, примерно половина приходится на людей с сахарным диабетом.  Именно поэтому кардиохирурги вынуждены заниматься вопросами диабетологии. То же самое касается и неврологов, и хирургов, занимающихся лечением поражений нервов и сосудов нижних конечностей. В принципе, сейчас мы всё чаще сталкиваемся с тем, что называется «коморбидность», то есть когда у одного пациента обнаруживается сразу несколько заболеваний. Особенно часто мы это видим и при диабете.

- Почему растет частота сахарного диабета?

– На этот счет существует много гипотез. Это связано и с высококалорийным питанием, и со снижением физической активности, а также с тем, что больные, которые раньше умирали молодыми, теперь, благодаря медицине, доживают до детородного возраста и оставляют потомство. Факторов достаточно много. Объективно, частота диабета растет во всем мире. У нас, в России, наблюдается та же тенденция. Есть небольшие различия в цифрах, но тенденция одна. С каждым годом количество больных сахарным диабетом увеличивается, и прогнозы здесь плохие.

- В своем докладе Вы обратили внимание на то, что нужно серьезно менять подходы и к профилактике, и к лечению. В последнем случае очень важен индивидуальный подход. Связан ли этот новый подход с термином «управление», который присутствует в названии конференции?

– По большому счету, любое лечение – это и есть управление. Когда мы лечим, мы начинаем вмешиваться и управлять какими-то процессами. И это для нас самое главное. Для чего мы проводим диагностику? Для того, чтобы лечить, то есть управлять процессом. Еще раз вернусь к кардиохирургии как к наглядному примеру. После операции врачи всё равно продолжают осуществлять сахароснижающую терапию. В итоге это ведет к снижению смертности, к снижению повторных инфарктов, повторных инсультов. То есть так мы управляем процессом. И поскольку мы таким путем снижаем смертность, то это можно приравнять и к управлению демографическими процессами.

- Вы уделили в своем докладе внимание исследованиям на клеточном и молекулярно-генетическом уровне. Насколько успешно внедряются такие методики в современную медицинскую практику?

– Нужно уточнить, о каких методиках идет речь. Скажем, методики клеточной терапии внедряются весьма активно. Если брать мировой опыт, то здесь уже достигнуты значительные успехи. Эти подходы  применяется и у нас в стране, конкретно – в нашем Институте.

Что касается геномных подходов, то это пока еще находится на стадии разработки. Идея, действительно, проглядывается очень хорошо. Но сама технология будет пока достаточно сложной и дорогой. И поэтому непонятно, насколько широко она будет применена.

- Если брать наш регион, то как здесь выглядит ситуация в плане диагностики и лечения сахарного диабета?

– Нам здесь удалось выстроить достаточно логичную систему, когда первичный пациент, у которого еще нет диагноза, попадает на прием к терапевту, и тот, выявляя повышение сахара в крови, направляет его к эндокринологу. Количество эндокринологов в Новосибирске в последние годы заметно возросло. Это первый этап. Второй этап – специализированные эндокринологические отделения. У нас они тоже есть, в том числе – в нашем Институте. Здесь больные сосредотачиваются, концентрируются и получают квалифицированную помощь. В России есть государственный регистр, куда попадает каждый пациент с диагнозом сахарного диабета. В компьютерную базу заносятся все его данные, и отслеживается динамика по годам.

Я считаю очень важным, что такая диабетологическая клиника находится в научном институте медицинского направления. Работая в отделении научного Института, врач может обследовать  пациента более углубленно, может применить более прогрессивные современные методы, которые есть в мире. Участие в клинических многоцентровых международных программах позволяет нам часть пациентов лечить уже теми препаратами, которые находятся в стадии апробации. Поэтому для пациента это самый удобный путь. Мы, например, фиксируем не только уровень сахара в крови, но также и то, как он колеблется в течение суток, осуществляя непрерывный мониторинг концентрации глюкозы. У нас используется также помповая инсулинотерапия, когда пациент носит с собой специальное устройство, которое автоматически осуществляет подачу инсулина и корректирует уровень глюкозы в крови. Поэтому концентрация больных в научных клиниках является перспективным направлением. Кроме того, у нас здесь в одном месте находится и отделение эндокринологии, и отделение хирургии. Так что, если у больного развиваются осложнения, такие как поражение сосудов ног или диабетическая стопа, то к делу подключаются хирурги. Тут же подключается и лаборатория клеточных технологий, и потому лечение идет гораздо эффективнее.

- Считается, что сахарный диабет, образно говоря, «обратной силы» не имеет. То есть, если установили диагноз, то это на всю жизнь. На обывательском уровне, например, распространены страхи по поводу инъекций инсулина. Считается, что если больной «подсел» на иглу, то он абсолютно потерян для нормальной жизни. Насколько оправданны такие страхи?

– Дело в том, что диабет распадается на различные формы. Раньше такого различения не делалось. Теперь мы знаем, что диабет – это такое «сборное» понятие, включающее в  себя множество подтипов заболевания. Есть формы  диабета, при которых инсулина в организме достаточно, но организм на него не реагирует, есть такие, которые протекают с дефицитом инсулина. Поэтому здесь и нужны квалифицированные всесторонние обследования. Могу сказать, что немалая часть пациентов с диабетом вообще не получают инсулина. То есть необходимо грамотно разбираться с каждым пациентом. Для этого как раз и существуют такого уровня клиники. Мы, например, работаем в контакте с Московским Эндокринологическим научным центром. В клиниках федеральных научных учреждений можно быстро внедрять все новейшие научные разработки. До обычных стационаров всё это доходит гораздо медленнее.

- Нужна ли какая-то специальная государственная программа по поддержке внедрения подобных медицинских технологий, по диспансеризации населения?

– Это несколько разные сферы. Государство, через Федеральное агентство научных организаций, на конкурсной основе выдает государственное задание и финансирует проведение тех или иных исследований. Мы в своем Институте уже имеем несколько таких заданий с финансами из бюджета как раз в области диабетологии. На эти деньги проводятся исследования, госпитализируются и лечатся пациенты, которые сами ничего не платят. Вопросы диспансеризации, организации первичных осмотров, скрининга хронических заболеваний - то есть всего того, что имеет отношение к практической медицине, находятся в ведении Министерства здравоохранения.

Я считаю, что мы – профессиональные исследователи, ученые – должны настойчиво возделывать свою поляну. Мы должны разрабатывать методы диагноза, прогноза, лечения – чтобы они были в России. Понимаете, есть производитель товара, и есть покупатель товара. Мы, в данном случае, производители. Государство что-то покупает, исходя из своих финансовых возможностей. Думаю, что когда всё нормализуется – и экономика, и финансирование здравоохранения – мы должны быть готовы предложить технологии, разработанные и опробованные в клиниках, соответствующие мировому уровню, но адаптированные к нашим условиям. То есть мы должны быть во всеоружии. И когда наши разработки сойдутся с возможностями государства, тогда и наступит счастье.

Беседовал Олег Носков

Рудольф Салганик родился 12 июня 1923 г. в Киеве. Там же в 1940 году поступил в Медицинский институт. Спокойно доучиться не дала война: получив диплом врача за три с половиной года, с 1944 года воевал в рядах Советской Армии. Сначала в парашютно-десантном батальоне, а затем – командиром санитарной роты гвардейского стрелкового полка III Украинского фронта.

После демобилизации в 1946 году, Салганик смог вернуться к занятиям наукой и, спустя несколько лет работы в киевском Институте питания, защитил кандидатскую по биохимии. А вскоре молодому ученому предложили переехать в Сибирь, где строился Академгородок и его институтам требовались такие сотрудники – молодые, амбициозные и талантливые.

Первый директор Института цитологии и генетики Сибирского Отделения АН СССР Николай Петрович Дубинин предложил Рудольфу Салганику возглавить лабораторию нуклеиновых кислот. Так начался новосибирский этап его научной работы (продлившийся почти сорок лет), по итогам которого лаборатория превратилась в отдел молекулярной генетики, а сам Салганик стал академиком РАН.

В первый же год работы лаборатории, он высказал предположение о том, что ферменты, деполимеризующие нуклеиновые кислоты – нуклеазы, могут задерживать размножение патогенов в организме (и излечивать вирусные заболевания). Его первая статья на эту тему получила разгромную рецензию от «лысенковцев». Но такой отпор не смутил боевого офицера и уверенного в своей правоте ученого.

Рудольф Иосифович вместе с колегами проводит ряд экспериментов. Результаты оказываются впечатляющими: введение РНКазы увеличивало выживаемость мышей, зараженных вирусом гриппа, с 16 до 60 %. Работа продолжается и открывает новые перспективы - нуклеазы оказываются незаменимыми при лечении ряда вирусных заболеваний глаз, герпеса, клещевого энцефалита. Затем принцип лечения вирусных заболеваний нуклеазами был распространен и в ветеринарии.

Так целеустремленность и блестящая интуиция позволили Салганику создать новый класс лекарственных препаратов, основанных на изучении молекулярных механизмов хранения, передачи и реализации генетической информации. И все это во времена «лысенковской биологии», отрицавшей ценность генетики.

Сегодня нуклеазы официально признаны эффективными противовирусными средствами и широко используются для лечения целого ряда тяжелых заболеваний человека и животных. А самому Салганику в 1976 г. в Англии, на Международном конгрессе по разведению пчел «Апимондия» вручили медаль за выдающуюся работу по защите пчел от вирусных болезней.

Кто-то, может, и успокоился бы на достигнутом, но только не Рудольф Салганик. Человек талантливый и энергичный, он продолжал активную исследовательскую деятельность, изучая фундаментальные молекулярно-генетические процессы. В частности, связь репликации и транскрипции с различными физико-химическими состояниями ДНК в клетке. Ученые установили, что в процессе репликации (удвоения) ДНК в ней появляются протяженные однонитевые участки. А дальше – снова (как и в случае с нуклеазой) смелое предположение: используя высокую чувствительность этих участков к химическим мутагенам, можно включать в мутационный процесс определенные гены при их репликации и получить таким образом ограниченный предопределенный спектр мутаций. Эта теория, подтвержденная экспериментально, стала основой для создания целого ряда штаммов бактерий-суперпродуцентов нуклеаз, протеаз, аминокислот, которые по сей день используются в промышленности, сельском хозяйстве и ветеринарии.

Вообще, многое из созданного при участии и под руководством Салганика востребовано и работает до сих пор. В 1970 году, по его инициативе, было организовано СКТБ биологически активных веществ, которое доктор биологических наук Рудольф Салганик и возглавлял до середины 1970-х годов. В СКТБ БАВ (ныне НИКТИ БАВ) впервые в стране начали в значительных масштабах производиться нуклеотиды, обеспечившие развитие работ по обратной транскрипции и генной инженерии.

В начале 1970-х гг. Ниной Александровной Соловьевой под руководством Салганика была создана линия крыс, получившая название OXYS. На сегодня в ФИЦ ИЦиГ СО РАН выведено более 100 поколений крыс этой линии. Она считается признанной моделью таких заболеваний, как сенильная катаракта, возрастная макулярная дегенерация, остеопороз. Модель активно используется для исследования механизмов развития этих заболеваний, а также для оценки эффективности новых способов их профилактики и лечения. Недавно было доказано, что нейродегенеративные изменения в мозге этих крыс делают их пригодными и для изучения болезни Альцгеймера.

Большой цикл работ Р. Салганика связан с исследованием еще одной функции ДНК: транскрипции – процесса переписывания генетической информации при синтезе молекул РНК, соответствующим одному или нескольким генам. Полученные результаты, в перспективе, способны привести к созданию нового типа антибиотиков.

На протяжении четверти века в лаборатории Салганика велось изучение механизмов старения. Современная биология считает основной причиной старения и сопутствующих ему заболеваний – свободные радикалы. Эти постоянно возникающие в наших клетках производные кислорода могут повреждать наследственный аппарат клетки, ее составные части. Салганику с коллегами удалось впервые получить линию животных с наследуемой высокоинтенсивной продукцией радикалов в клетках. Оказалось, что действительно, эти животные в два раза быстрее стареют, у них выше число повреждений ДНК, белков, клеточных мембран, чем у их нормальных собратьев, они чаще страдают сколиозом, эмфиземой, катарактой, онкологическими заболеваниями. Полученные данные открывают новые возможности для изучения молекулярных механизмов старения, а, значит, и создания средств, замедляющих его.

А еще в его научном багаже свыше 300 научных публикаций в ведущих журналах, десятки патентов на изобретения, подготовка 7 докторов и более 50 кандидатов. Все это позволяет считать академика Салганика – крупнейшим специалистом в молекулярной биологии и генетике, биохимии и биофизике. За свои научные достижения он был удостоен Государственной и Ленинской премий, награжден орденами.

Мы сохраним добрую память о нашем друге и коллеге Рудольфе Салганике.

Пресс-служба ФИЦ «Институт цитологии и генетики СО РАН»

Опубликовано в "Наука в Сибири", № 16 (27 апреля 2017 г)

 На международном форуме «Городские технологии» в Новосибирске участники обсудили системы управления ЖКХ и «умные дома», а сибирские ученые представили свою технологию бестраншейной замены трубопроводов.

Бестраншейная технология прокладки и замены подземных коммуникаций была разработана в Институте горного дела им. Н. А. Чинакала СО РАН совместно с фирмой «Комбест». Дело в том, что открытый способ предполагает огораживание территории, выкапывание старой трубы и замену на новую. Помимо сложности подобной процедуры, рабочим долго приходится восстанавливать дорожное полотно, которое начинает проседать, от чего страдают здания и сооружения. При реализации бестраншейного способа используются уже имеющиеся колодцы, через которые без вреда для дорог и природных условий прокладывается новая труба.

— В основе нашей технологии лежат пневмомолоты или пневмопробойники — машины ударного действия, — рассказывает руководитель Научно-инженерного центра ИГД СО РАН, кандидат технических наук Андрей Савченко. — На пневомомлот, размещенный в колодце, монтируется разрушитель и расширитель, а к задней части пневмопробойника присоединяются секции нового трубопровода.Устройство разрушает старую трубу в то время как расширяется грунт для новой, которая затягивается в образованную скважину.

Работы на основе такого метода проводились как в московском Кремле, так и в новосибирском Театре оперы и балета: копать было нельзя, а потому пришлось воспользоваться бестраншейным способом.

В настоящий момент разрабатывается разрушитель для нового типа трубы — гофрированной: при глубокой укладке она сдавливается и деформируется. Существующими ножами такие трубы никогда не резалась, а так как с подобными трубопроводами периодически происходят аварии, специалисты ИГД СО РАН создают устройства для резки, которые уже проходят технические испытания.

26 апреля начал работу II Международный форум-выставка «Городские технологии». В прошлом году организаторы – Департамент промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии Новосибирска - ставили себе целью провести некий смотр имеющихся инновационных разработок, пригодных для внедрения в городское хозяйство. В этот раз, как отметил начальник департамента Александр Люлько, задачей Форума станет анализ практики внедрения smart-технологий в российских и зарубежных городах.

В рамках Форума пройдет ряд конгрессных мероприятий, с обсуждением опыта внедрения технологий в других регионах, будут представлены технологии и разработки для городского хозяйства, пройдут презентации компаний, институтов развития и встречи с инвесторами. Мы обязательно расскажем подробнее о тех из них, что показались нам наиболее интересными. А пока предлагаем вашему вниманию небольшой фоторепортаж с открытия и пленарного заседания Форума.

Как и в прошлом году, всех гостей перед церемонией открытия ожидала небольшая, но яркая концертная программа.

Но вот настало время для самой церемонии. Открывали Форум мэр города Анатолий Локоть и президент СО РАН академик Александр Асеев. Если в прошлом году символические ключи от Форума передавал робот, то в этом году мэру и академику пришлось нажать на не менее символическую кнопку запуска.

Как и ранее, вместе с Форумом проходила масштабная выставка, демонстрирующая достижения новосибирских ученых, разработчиков, производителей, изобретателей.

Первый этаж Экспоцентра отдали на откуп увлекающейся научно-техническим творчеством молодежи.

На втором разместились организации-участницы Форума, распределенные по секциям: энергетика, ИТ-технологии, «Доступная среда», ЖКХ и многое другое.

Еще одной доброй традицией Форума становится большое внимание, которое ему уделяет научное сообщество Академгородка – главный интеллектуальный ресурс Новосибирска.

А вот география Форума в этом году значительно расширилась. В нем приняли участие не только представители многих сибирских и дальневосточных городов, но и делегации из Казахстана, Монголии, Приднестровья, Сингапура. Это и позволяет теперь называть Форум международным. 

Первым деловым мероприятием Форума стало пленарное заседание «От умных технологий к умному городу», модерировал которое начальник департамента промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии Новосибирска Александр Люлько.

В своем докладе вице-президент РАН, председатель СО РАН, академик Александр Асеев кратко изложил ряд направлений, где научные институты Академгородка готовы предложить горожанам свои наработки: от новых видов общественного транспорта до эффективных систем поиска утечек в коммуникациях ЖКХ и программы озеленения Новосибирска, подготовленной сотрудниками Сибирского ботанического сада. 

Одно из направлений - инновации в области энергетики более подробно осветил в своем докладе другой академик - директор института теплофизики им. С.С. Кутателадзе СО РАН Сергей Алексеенко. В частности, он предложил технологии утилизации ТБО с помощью тепла, сбрасываемого новосибирскими ТЭЦ.

Как уже говорилось выше, об этой и других, не менее интересных технологиях и практиках, рассмотренных на мероприятиях Форума вы сможете узнать из наших статей и интервью.

Ученые Института ядерной физики им. Г.И.Будкера СО РАН (ИЯФ СО РАН) и Новосибирского государственного университета (НГУ) разрабатывают для гамма-обсерватории TAIGA уникальные детекторы, которые помогут зарегистрировать гамма-кванты в недоступном ранее диапазоне энергии – от 100 ТэВ и выше. Источником таких частиц считается Крабовидная туманность. В будущем оборудование ИЯФ СО РАН и НГУ позволит найти новые источники, а также проверить гипотезы происхождения частиц с высокой энергией.

«Вселенная – большой космический ускоритель, который производит частицы с гораздо большей энергией, чем самый известный в мире коллайдер - Большой адронный, – комментирует старший научный сотрудник ИЯФ СО РАН, заведующий лабораторией НГУ, кандидат физико-математических наук Евгений Кравченко. – Если энергия гамма-квантов (фотонов с высокой энергией) сравнительно мала, то есть составляет несколько десятков ГэВ, их регистрируют на специальных спутниках. Потоки таких частиц большие, но чем выше энергия, тем гамма-квантов становится меньше».

Для сравнения – максимальная энергия сталкивающихся протонов на Большом адронном коллайдере – 7 ТэВ, а энергия гамма-квантов, прилетевших на Землю из космоса, может быть больше 100 ТэВ. Предполагается, что они могут рождаться при взрывах сверхновых. Заряженные частицы, в основном, протоны, отклоняются межгалактическими магнитными полями, и полем самой Солнечной системы, в отличие от них нейтральные гамма-кванты сохраняют направление движения. Поэтому зарегистрировав их на Земле, мы можем узнать, откуда они прилетели. Попадая в атмосферу, частицы рождают целый ливень заряженных частиц, по наблюдению которого их и регистрируют. Заряженные частицы и гамма-кванты по-разному взаимодействуют с веществом, их можно отличить друг от друга, используя черенковский телескоп, который «фотографирует» самое начало ливня. Однако при энергиях 100 ТэВ и выше это отличие становится слабым.

Сито для частиц. Если атмосферный ливень большой энергии образовался от протона или ядра, он содержит большое количество мюонов, а в ливнях от гамма-квантов они практически отсутствуют. Способность мюонов хорошо проникать через слой земли оказалась очень полезным свойством для астрофизиков. Она позволяет устроить из системы детекторов своеобразное сито: черенковский свет регистрируется наземными телескопами и оптическими станциями, а мюоны – подземными детекторами. В результате гамма-кванты надежно выделяются из общего потока. Чтобы система была эффективна, на площади 1 км2 должны быть размещены примерно 1-2 тысячи детекторов мюонов, каждый площадью 1 м2. Отсюда вытекает принципиальное требование – доступная цена одного детектора.

Новая технология. Сотрудники ИЯФ СО РАН и НГУ разработали технологию, при которой можно сделать детектор, с использованием элементов российского производства. Стоимость такого детектора составляет примерно тысячу долларов за квадратный метр. Тысяча детекторов, изготовленных по этой технологии, будет стоить примерно 1 миллион долларов, что немного для экспериментов такого уровня (цена зарубежных достигает 20 тысяч за квадратный метр).
Первые в новой области энергии. Участники проекта TAIGA станут первыми в мире, кто будет регистрировать гамма-кванты в этой области. Существует похожий по задачам международный проект CTA (Cherenkov Telescope Array), отметил Евгений Кравченко.

«Конечно, это своеобразное научное соперничество, – говорит учёный. – Пока у нас существенное преимущество: CTA находится на стадии проекта, а первая очередь обсерватории TAIGA уже работает, здесь реализуется научная программа. Планируемая эффективность обсерваторий примерно одинаковая, но наш подход существенно дешевле. В течение двух лет мы надеемся увидеть сигналы от Крабовидной туманности, это позволит впервые наблюдать события в новой области энергии».
Печка, звёзды и две собаки. Обсерватория находится в Тункинской долине, в 50 километрах от Байкала, среди гор и лесов Прибайкалья. Пультовая – небольшой домик с дровяной печкой, в котором находится система управления детекторами. Сюда ученые по очереди приезжают на вахту по 10 дней. 

«В следующий раз поеду в Тунку в июне, – рассказывает Евгений Кравченко. – Задачи на вахте – следить за набором экспериментальных данных, контролировать работу детекторов и кормить двух собак».

Головной организацией проекта TAIGA является Иркутский государственный университет. В проекте участвуют более десяти организаций из Италии, Германии, Румынии, России, в том числе, Объединенный институт ядерных исследований (Дубна). С 2016 года к проекту присоединилась совместная группа ИЯФ СО РАН и Новосибирского государственного университета, студенты которого участвуют в разработке детекторов. Общий вклад иностранных участников превысил 300 миллионов рублей.