Марсоход успешно перевалил через камни, но тут же завяз в песке. Несколько попыток раскачать машину, переключая передний и задний ход, успехом не увенчались. Пришлось вытаскивать аппарат руками и отряхивать песок с гусениц. Не помогло. Это не фрагмент научно-фантастического романа, а эпизод «Дней робототехники в Сочи». По горячим следам этого форума «Лента.ру» сформулировала пять шагов, которые предстоит совершить на пути к огромным человекообразным роботам.

Шаг 1. Самоокупаемые соревнования

Роботы разных размеров и конструкций. Дети, копающиеся в электронных потрохах и строчках программного кода, и бескомпромиссные соревнования. Форум — вполне зрелищное мероприятие, на которое можно и продавать билеты, чтобы со временем выйти на самоокупаемость.

Физические и математические олимпиады хороши для выявления и развития способных детей, но не очень зрелищны. Раз они непонятны среднестатистическому зрителю, значит, прощай интерес СМИ, рекламные сборы и финансовая независимость. Соревнования по роботехнике идеально подходят для популяризации интеллектуальных сражений: зрелищно, азартно и требует серьезной образовательной подготовки участников. Такие состязания вполне способны повторить путь киберспорта, где и соревнования прибыльны, и победители зарабатывают десятки тысяч долларов.

Шаг 2. Заинтересовать промышленность

Дело не только в том, чтобы создать еще один околоспортивный проект. Россия находится на одном из последних мест в мире по роботизации: два аппарата на 10 тысяч человек. Хуже дела обстоят только на Украине, а также в странах, где роботов вообще нет.

Отставание в роботизации приводит к низкой производительности труда, по мнению участников деловой части форума. С другой стороны, наладить массовое производство роботов в России мешает низкий спрос — в стране продается всего 400 роботов в год, по сообщению Альберта Ефимова, руководителя Робототехнического центра «Сколково». Кроме того, при создании роботов требуется мультидисциплинарный подход, тут нужны химики, материаловеды и многие другие специалисты, которых в России сейчас явно не хватает.

Государство заинтересовано в развитии этого направления индустрии, но налаживание роботобизнеса оставляет на откуп частным предприятиям. Министр связи и массовых коммуникаций РФ Николай Никифоров сообщил, что не стоит ждать значительных объемов госзаказов на робототехнику. Ее стоит производить, только если это выгодно коммерческим предприятиям. Госучастие в развитии робототехники, по словам министра, будет выражаться в усилении космической группировки спутниками, координирующими беспилотные летательные аппараты или наземных роботов. Кроме того, Госкомиссия по радиочастотам (ГКРЧ) разрешила ввоз 2,4-гигагерцовых передатчиков, используемых в наборах для конструирования роботов. Относительно господдержки глава исполнительной дирекции форума, президент Ассоциации предприятий индустрии детских товаров Антонина Цицулина также сообщила о намерении Минпромторга России поддержать российских производителей оборудования для образовательной робототехники.

Шаг 3. Скорректировать образование

Замкнутый круг с недостаточными стимулами к подготовке кадров из-за малого количества роботизированных предприятий планируется разорвать с помощью создания советов, куда войдут представители средних и высших образовательных учреждений, а также коммерческих предприятий. Примерно так же действуют в США. Возможно, в России добавится еще один элемент — некоммерческое партнерство. Советы займутся внедрением лучших образовательных методик, а также организацией олимпиад и форумов по робототехнике.

Вузы смогут корректировать программу в зависимости от потребностей индустрии. Уже сейчас организована практика на производстве. Это полезнее любых изменений в учебных планах — запросы компаний меняются быстрее, чем программа в университетах.

Министр образования и науки Дмитрий Ливанов сообщил, что в 2015 году планируется провести несколько инженерных и научно-творческих олимпиад, включая робототехническую. Победители получат льготы при поступлении в профильные вузы. Список заинтересованных высших учебных заведений уже формируется.

Шаг 4. Выиграть международную конкуренцию

Пока у нас только собираются систематизировать роботехническое образование, в мире оно уже входит в школьную программу. Джонсон Джан, председатель консультативного совета Всемирной олимпиады по робототехнике, сообщил, что в Китае принята пятилетняя программа по этому предмету. Похожим образом действуют во многих других странах, включая США, а в Великобритании робототехнику используют для изучения ИКТ (инфокоммуникационных технологий). В России пока робототехника преподается кое-где в качестве дополнительного предмета.

Азиатские сборные считаются самыми сильными. Мистер Коул, тренер сборной ЮАР, напомнил известную шутку: тайваньским детям дают конструктор с рождения — чтобы попробовали на вкус. Порой азиатские сборные занимают весь пьедестал, как тайская в этом году в одной из дисциплин. Но это не значит, что их нельзя обыграть. Та же сборная ЮАР, привезшая в Сочи с двумя пересадками безумное количество коробок со своим проектом самодельного 3D-принтера, заняла четвертое место в творческом конкурсе. Российских команд было 44, и 5 из них удалось добыть медали. А на предыдущей WRO-2013 наши соотечественники стали первыми в неофициальном зачете.

Российские команды часто побеждают в олимпиадах по программированию, однако робототехника — отдельная дисциплина, тут требуется подготовка в нескольких областях. Сергей Мустафин, руководитель объединения «Робототехника» московской школы 2017 (причем не физико-математической) сообщил, что сформировал сразу четыре команды. Фактически это новое направление, в котором можно попытаться стать первыми.

…и подружиться

Последнее по списку, но не по значению. Несколько забавно выглядело, когда российские судьи заставляли соотечественников на английском языке докладывать особенности проекта и уточнять детали. Но зато можно быть уверенным, что у участников соревнований уже не возникнет проблем с общением на международном уровне. Учитывая, что возраст роботоспорстменов — от 5 до 20 лет, то за время участия в олимпиадах российские робототехники могут вполне освоиться в мировом сообществе. Кстати, о санкциях: в российской WRO впервые выступила команда из США.

Пока это просто спорт, конкурсанты ограничены типами конструкторов, модели — размерами. Однако малоэффективно, как предлагали некоторые участники деловой программы, решать на соревнованиях реальные промышленные задачи. Нет возможности ни для полноценных испытаний (кто, скажем, даст Байконур, чтобы испытать новый вид крана?). Да и запросы индустрии, как уже говорилось, меняются каждые три года.

* * *

Пока успешные марсоходы умеют запускать только американцы, а гигантских человекообразных роботов можно увидеть лишь в ярких шоу. Однако робототехническое направление — потенциально такой же технологический хит, как, скажем, компьютеры в 80-е и смартфоны в 2000-е. И за достижениями в этом направлении очень удобно наблюдать — предлагаемые программы и конструкции выполняют наглядные и понятные неспециалисту задачи.

Линейку для измерения человекообразных роботов мы уже припасли.

«Сланцевая революция» оказалась мифом — ученые подсчитали, что имеющихся в США запасов газа для выгодной добычи хватит до 2020 года. После этого добывать сланцевый газ станет невыгодно и придется его импортировать из третьих стран.

Обама за сланец

В 2012 году на пике «сланцевой революции» президент США Барак Обама выступил с громким заявлением, уверяя соотечественников в том, что запасов газа в стране хватит как минимум еще на сто лет. Особое внимание в свете этого было уделено методу гидравлического разрыва пласта (фрекинг), при котором под землю закачиваются химические реагенты. Использовать данный метод гораздо дешевле, чем традиционные методы.

Предполагается, что американские компании в ближайшие 20 лет вложат в проекты по добыче природного газа сотни миллиардов долларов.

Некоторые уже начали — например, сын вице-президента США Джозефа Байдена Хантер недавно вошел в совет директоров нефтегазового холдинга Burisma и планирует добывать сланцевый газ еще и на Украине.

Кроме того, имеются и планы по созданию газопроводов, посредством которых можно было бы отправлять добытый на территории США сланцевый газ в Латинскую Америку, Европу и даже в Азию, куда в последнее время активно стремится Россия. Все эти проекты основаны на прогнозах Управления энергетической информации США (EIA), согласно которым добыча газа в США в ближайшие десять лет продолжит возрастать.

«Темпы добычи природного газа во всем мире к 2040 году будут расти», — уверен директор управления Адам Семински.

Ученые против

С работой EIA не согласны ученые, которые под патронажем авторитетного научного журнала Nature провели исследование, показавшее, что запасы газа на территории США гораздо меньше, чем прогнозировали власти.

Ученые сразу заметили, что подсчеты, которые проводились, были сделаны наспех и оказались довольно грубыми. Поэтому группа исследователей из Техасского университета в Остине провела аналогичный анализ, прибегнув к более консервативным и долговременным, но, как следствие, и более точным методам.

«У нас плохие новости. Нужно быть готовыми к крупному фиаско», — так профессор Тэд Пацек, возглавлявший группу ученых, прокомментировал результаты работы.

По его словам, имеется тенденция, что пессимистичные прогнозы, в которых США выступает в качестве державы, зависимой от импорта газа, воплотятся в жизнь. Причем до 2008 года, когда многие начали говорить о «сланцевой революции», прогнозы того же EIA не подразумевали никакого увеличения в темпах добычи газа в США. Получается, что революция оказалась миражом.

Механизм запущен

Месторождение сланцевого газа Marcellus является крупнейшим на территории США — оно находится на территории сразу нескольких штатов: Нью-Йорка, Пенсильвании и Западной Виргинии. За прошедшие годы нефтегазовые компании пробурили там уже больше 8 тыс. скважин. По примерным подсчетам, еще 100 скважин бурятся там каждый месяц. Глубина каждой из них равняется примерно двум километрам.

На этом месторождении ежедневно добывают порядка 385 млн кубических метров газа.

Кроме того, крупные месторождения сланцевого газа имеются в Техасе, Луизиане, а также в Арканзасе. Если подсчитать число имеющихся скважин, то их будет больше 30 тыс. Вместе эти месторождения обеспечивают две трети от всей добычи сланцевого газа в США.

Когда EIA составляло свои прогнозы, оно недооценило объемы природного газа, которые будут добываться из каждой скважины. А когда начался «сланцевый бум», управление почти наугад повысило свои долгосрочные прогнозы, пообещав ежегодный прирост темпов добычи газа в США вплоть до 2040 года. Причем эти данные были не просто опубликованы, а на правах эксклюзива предоставлены журналу Nature.

Согласно этим прогнозам, увеличение темпов добычи газа будет продолжаться вплоть до 2020 года, а затем будет держаться на стабильном уровне. Причем в остальных странах «сланцевый бум» должен будет продолжаться вплоть до 2040 года.

В этом случае с прогнозами EIA согласилось большинство аналитиков. Согласно мнению авторов статьи, все они, если пользоваться меткой цитатой Михаила Горбачева, «нашли консенсус». При этом каких-либо деталей собственноручно проведенных исследований эти аналитики и стоящие за ними корпорации не предоставили.

Ученых из Техаса это смутило. И они не преминули на эту тему высказаться. Тут же подоспел полуторамиллионный грант от благотворительного фонда Альфреда Слоуна, на который на протяжении трех лет ученые и проводили свои изыскания. Отчеты о результатах они приводили в форме научных статей в таких авторитетных журналах, как Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS), Oil & Gas Journal, а также на страницах издания Energy.

Исследователи пересмотрели прогнозы EIA. По их словам, добыча и прогнозируемые цены на сланцевый газ действительно не изменятся до 2020 года. Однако начиная с этого момента добыча такого газа начнет снижаться, что повлечет за собой и увеличение цен.

При этом даже самый оптимистичный сценарий, предлагаемый учеными, едва равняется половине от объемов добычи, которые обещали в EIA. В своих изысканиях они использовали метод, благодаря которому разбивали территорию страны на отдельные квадраты. Это позволяло подсчитать объемы газа, добываемого из каждой скважины, а не в общем. По словам исследователей, применение данного метода позволяет достичь точности подсчетов, в 20 раз более точной, чем у EIA.

По словам ученых, при разработке компании активно добывают газ из наиболее перспективных участков, не беря в расчет, что из других скважин добыть столько же газа может и не выйти. Более того, прогнозы EIA не учитывают таких факторов, как, например, труднодоступность месторождения.

Крах американской мечты

В целом исследование показывает, что добыча сланцевого газа в США будет гораздо более низкой, чем предполагалась. Причем в пользу этого говорит не только описываемое исследование, но и ряд независимых экспертиз, проведенных другими учеными. Более того, чтобы поддерживать темпы добычи сланцевого газа на должном уровне в ближайшие 25 лет, США придется вложить колоссальные средства. И это не принесет почти никакой прибыли — одни расходы.

Представители EIA считают, что их прогнозы нельзя сравнивать с теми, что даются независимыми группами ученых.

По их мнению, причиной являются исходные данные, которые радикально отличаются в каждом из прогнозов. Однако сами представители управления успели опубликовать уже две статьи, в которых подвергается сомнению стратегия их работодателя. Более того, накануне публикации в Nature представители EIA пообещали переработать свои прогнозы в течение 2015 года.

В конце концов, поссорились между собой и исследователи из Техаса. Часть ученых считают, что их методы описывают реальную действительность. Другие — что темпы добычи сланцевого газа все-таки могут быть выше рассчитанных.

Сходятся они в одном: власти США, опирающиеся на статистику, предоставленную EIA, совершают колоссальную ошибку.

«Когда пик добычи сланцевого газа будет пройден, цены на газ подскочат. И мы ничего с этим не сможем поделать», — уверен Тэд Пацек.

По прогнозам EIA, во всем мире имеется около 220 трлн куб. м сланцевого газа. Если текущие темпы потребления газа сохранятся, то этих запасов хватит примерно на 65 лет. Однако теперь и эти данные под вопросом. Например, в Польше, которой в EIA прочили лавры «королевы сланцевого газа», все оказалось далеко не так радужно, как обещали. Осталось дождаться других результатов.

Размышления по поводу первой годовщины реформы академий наук России

Прошло чуть больше года с момента, когда президент Путин подписал печально знаменитый закон о Российской академии наук. Остаётся совсем немного времени до конца объявленного властью годичного моратория на раздел «академического наследства», то есть на период действия президентского поручения правительству «обеспечить сохранение структурной целостности, имущества и кадровых ресурсов организаций, находившихся в ведении Российской академии наук, Российской академии медицинских наук и Российской академии сельскохозяйственных наук».

Затишье.

Быть ли буре?

Объявленный правительством 27 июня 2013 года план ликвидации государственных академий наук вызвал беспрецедентно острую реакцию научного сообщества. Многолюдные митинги учёных прокатились по всей стране: в одной Москве их было пять, включая несанкционированные «прогулки» под стенами Госдумы, кончавшиеся задержаниями и административными штрафами. (Здесь стоит сказать «спасибо» членам фракции КПРФ и особенно В.Р. Родину, благодаря которому часть митингов прошла как «встречи депутатов с избирателями».)

1 июля известный физик, академик РАН Валерий Рубаков заявил, что не войдёт в новую «академию», которую правительство собиралось организовать на месте прежней. Спустя несколько дней академики РАН Владимир Захаров и Александр Кулешов, присоединившись к коллеге, основали «Клуб 1 июля» — группу из более 70 академиков и членов-корреспондентов РАН, которые активно выступили против «реформы» академии. Президент РАН В. Фортов на встрече с В. Путиным добился внесения в проект закона смягчающих изменений, которые кто-то из думских «единороссов» громогласно назвал «разминированием».

В августе, когда до принятия закона оставалось ещё больше месяца, по инициативе «Клуба 1 июля» в здании Президиума РАН собралась представительная конференция научных работников: две тысячи делегатов из всех научных центров страны обсудили судьбу академии и российской науки. На стене зала висел лозунг: «Россия без науки — это труба!»

Тем не менее закон о реорганизации РАН был принят Государственной думой, утверждён Советом Федерации и подписан президентом РФ. В российской науке возникло новое ведомство с забавной аббревиатурой ФАНО (Федеральное агентство научных организаций), под управление которого перешли научные институты государственных академий. Протест постепенно стих: учёные не были готовы идти на «рельсовую войну» с разрушающей науку властью. Правда, действуют стихийно сложившиеся группы мониторинга типа Комиссии общественного контроля в сфере науки и сайт SaveRAS.ru. Но в целом в жизни учёных наступило затишье. Отвлечению общественного внимания от реформы РАН способствовали и грозные события на Украине. Лишь приближающийся конец моратория и принятый Думой в первом чтении закон, предусматривающий увольнение директоров научных институтов, достигших возраста 65 лет, начали возвращать академию и учёных в поле зрения публики.

Что ждёт научные институты, если этот закон будет принят окончательно в том варианте, который был одобрен Думой в первом чтении? По некоторым оценкам, в течение 90 дней — именно такой срок устанавливает законопроект — более половины действующих сейчас директоров институтов должны будут уступить место более молодым коллегам.

Тревожат здесь не только одномоментность и радикальный характер грядущей перемены. Хотя замечу, что после окончания моратория, когда оживятся притихшие разнообразные претенденты на собственность и кадры академических институтов, такая масштабная пересменка представляет очевидную угрозу. Но ещё тревожнее другое: в возрастной структуре российской науки сейчас сорокалетние — самый тонкий слой. Разом выбить большую часть этого поколения из активной научной работы, переведя из учёных в администраторы, — значит нанести очередной немалый вред науке.

Трудно сказать, насколько ФАНО готовится к отражению этих угроз. Похоже, сейчас агентство куда больше тревожит близкий конец моратория. Ставится задача до конца года подготовить проект крупной реорганизации всей сети институтов. Руководителей ФАНО можно понять: если спустя год работы они отрапортуют правительству и президенту, что в подведомственной им системе пока что ничего по существу не изменилось и мораторий желательно продлить, возникнет, выражаясь словами одного из руководителей агентства, «очень серьёзная управленческая ситуация». Но должна ли наука зависеть от аппаратной логики государственных чиновников? Вопрос, видимо, риторический.

Однако все эти проблемы скорее тактические: они определят обстановку ближайших месяцев, максимум — нескольких лет. В то же время за последний год с российской наукой произошло достаточно событий, чтобы попытаться понять общий смысл происходящего. Ниже — сугубо субъективная попытка это сделать.

Российская наука после разрушения СССР

Когда мы говорим «российская наука», то имеем в виду три разные вещи. Во-первых, это сама наука как деятельность; во-вторых, сообщество научных работников; в-третьих, организации и их материальная база. И если математика, физика, химия или биология не могут быть национальными, то сообщество учёных в каждой стране — часть её народа, а организационная структура науки — часть институтов государства и общества.

СССР был центром социалистического лагеря — глобальной, в целом самодостаточной экономической системы. Наука, доставшаяся России после разрушения СССР, была в состоянии обеспечивать самостоятельное развитие этой системы. Отсюда и массовость, универсальность и колоссальный размер советской науки: требовалось охватить весь фронт научного знания, на любом из участков которого может произойти важное открытие.

Однако в 1990-е годы «новая Россия» совершенно не нуждалась не только в универсальной науке, но и вообще в каких-либо исследованиях. Финансирование науки, как и всех других сфер жизни, резко упало. Сообщество учёных было предоставлено самому себе. Обвальная «утечка умов» за рубеж стала одним из проявлений общего разграбления страны. Если тогдашнее руководство не шло на прямую ликвидацию академии, то лишь из-за неприемлемого политического ущерба: слишком явным было бы противоречие с рассуждениями о «возрождении России» после «конца коммунистического тоталитаризма».

А что же научное сообщество и академия? Они продолжали работать, отвлекаясь на приработки, пытаясь малыми ресурсами сохранить жизнеспособность своих лабораторий, продолжая готовить молодёжь, несмотря на то, что единственным перспективным путём в науке для молодого человека оказался отъезд за границу.

Лишённая социального заказа, выхода к прикладным разработкам, перспективы развития, российская наука объективно не могла не деградировать. Она уступала лидерство западным коллегам, заражалась мелкотемьем, а то и просто имитацией научной работы. Требования к научным результатам снижались, что проявилось, в частности, в общеизвестных проблемах с качеством диссертаций. Скудость ресурсов вела к групповщине на всех уровнях научной иерархии. Но этим неизбежным процессам деградации противостояли усилия многих и многих научных работников, боровшихся за свой профессиональный уровень и за свои коллективы, продолжавших получать новые результаты.

Я не располагаю социологическими данными, но рискну предположить, что в массе это поведение сообщества объяснялось непроговариваемой вслух, но осознаваемой многими надеждой сохранить в России полноценную универсальную науку. Сохранить для возможной в будущем смены курса, при котором страна вернулась бы в число лидеров глобального развития, каким бы невероятным такой поворот ни казался в то время, да, пожалуй, кажется и сейчас.

ХПП для науки

Конец безвременья 1990-х годов был связан с принятым новым руководством страны курсом (нередко его иронически называют ХПП — хитрый план Путина) на то, чтобы встроить Россию в оставшуюся единственной глобальную систему разделения труда, центр которой расквартирован в развитых странах Запада. Это новое руководство мыслило Россию как периферийный, но важный элемент мировой капиталистической системы. Постепенно были сформулированы соответствующие доктрины: «суверенная демократия» (как будто можно удержать демократию, не имея суверенитета), «энергетическая сверхдержава» (как будто страна может быть сверхдержавой в одних отношениях и не быть в других). Власть начала задумываться о сохранении и развитии конкурентных преимуществ России перед другими странами.

Стране опять стала нужна наука. Но какая? В первую очередь — прикладная, которая обеспечивала бы конкурентоспособность и превосходство в тех отраслях, в которых Россия должна специализироваться: разработка энергоресурсов, производство энергии, экспортное военное производство. Такая прикладная наука должна базироваться на отечественных научных и инженерных школах, а то, что упущено за предыдущее десятилетие (вроде культуры так называемого инжиниринга, то есть «упаковки» базовых технологий в быстро разрабатываемые и привлекательные продукты), можно взять и на Западе, как это делалось при Петре I или во время советской индустриализации.

По замыслу архитекторов этого процесса рядом с прикладной наукой есть место и для фундаментальной, прежде всего для математики. Дело в том, что российская математическая школа — такой же факт мировой культуры, как русский балет или русская литература. Интегрированная в международное сообщество, российская математика по-своему может быть таким же туристическим аттракционом, как Золотое кольцо России или Горный Алтай. К тому же и денег почти не стоит. Вот только золотой век отечественной математики «почему-то» пришёлся на тридцатые—пятидесятые годы XX столетия, когда страна следовала совершенно другой модели развития.

Есть и третья составная часть новой науки для «новой России». Это — «меганаука»: дорогие экспериментальные установки, подобные термоядерному реактору токамак, которые должны работать как технологический локомотив для экономики и как точка сборки для международных научных коллективов, базирующихся в России. Идейная основа таких проектов, правда, берётся не в самой России, а у иноземных научных лидеров. Что с того, что к их числу, если говорить об управляемой термоядерной реакции, относился и СССР.

Наконец, остальную науку, по-видимому, было решено рассыпать на малые коллективы-лаборатории, работающие по приходящим из-за рубежа темам и публикующие свои результаты в зарубежных журналах. Поверять российскую науку по зарубежным публикациям Владимир Путин призывал ещё в бытность премьер-министром на общем собрании РАН в 2010 году. Затем он провозгласил этот же критерий в указах от 7 мая 2012 года. Успешные лаборатории выживут и будут приносить ту же имиджевую пользу, что и математика, а остальные… как-нибудь рассосутся.

Таким образом, примерно к середине 2000-х годов у властей появилась ясная концепция реформы науки, которую можно было осуществлять так же, как… реформу Вооружённых Сил. Кому-то из реформаторов должна была достаться, увы, позорная роль Сердюкова, кому-то — более почётная роль Шойгу, а в результате их общих усилий в России должна была возникнуть научная система, работающая на завоевание и поддержание нового места страны в мире.

Первые попытки запустить реформу и в академии, и в армии относятся приблизительно к одному и тому же периоду 2006—2007 годов: именно тогда радикальные преобразования РАН попытался начать Дмитрий Ливанов, в то время ещё заместитель Фурсенко по министерству образования и науки. Однако реформа столкнулась с глухим противодействием руководства государственных академий. Конечно, его можно было легко объяснить нежеланием президентов и их аппаратов, засидевшихся на своих местах, что-либо менять.

Это объяснение выглядело тем более правдоподобным, что «широкое научное сообщество», представленное небольшой газетой «Троицкий вариант» и сайтами вроде polit.ru или STRF.ru, выступало вроде бы за реформу. По иронии, авторы этих ресурсов больше всего поддержали именно четвёртое, «ликвидационное» направление реформы науки. Пропагандировать меганауку и доктрину энергетической сверхдержавы авторы polit.ru не могли хотя бы потому, что эти концепции связаны с именем директора Курчатовского центра Михаила Ковальчука и напоминают о кооперативе «Озеро», членом которого был его брат. А «широкие научные массы» продолжали работать, поругивая власти, посмеиваясь над «Троицким вариантом» и не подавая признаков политической активности.

Пейзаж после битвы

После нескольких фальстартов реформаторы пошли прошлым летом ва-банк, начав процесс ликвидации государственных академий. И тут выясняется, что в экстремальных условиях научное сообщество мобилизуется и оказывается чем-то совсем другим, чем представлялось архитекторам процесса. Учёные и публицисты из «группы поддержки» реформаторов, потеряв лицо, были вынуждены присоединиться к академическому протесту: ни один из них не посмел стать на сторону Ливанова. Но настроение массы протестовавших определяли не концепции «Троицкого варианта». Его точно отразил один из выступавших на митинге 28 сентября в Пушкинском сквере: «Учёные — инстинктивные государственники».

Этот государственнический протест остановил ликвидацию академии прошлым летом, хотя и не смог предотвратить её реорганизацию. Он же, руководствуясь естественной аппаратной логикой сохранения собственного ресурса, предопределил разумную (а на самом деле — консервативную) позицию

ФАНО, которое, по заявлениям его руководителей, и после окончания моратория не собирается отдавать ни одного института.

Но важнее, пожалуй, то, что протест был направлен не против одной из сторон в противостоянии «ретроградная РАН — прогрессивные реформаторы», а против самой концепции реформы, которую я попытался обрисовать выше. Научное сообщество в своей значительной части по-прежнему рассматривает отечественную науку как ресурс для другого пути развития страны, предполагающего лидерство, а не встраивание в мировую систему на правах периферии.

Да, уход унаследованного ещё от Ельцина руководства РАН (на тайных выборах мая 2013 года победил академик Владимир Фортов, а близкий к предыдущему руководству академик Александр Некипелов получил совсем немного голосов) вызвал в академической среде облегчение и надежду. Но не потому, что сообщество было готово поддержать реформу, а потому, что и застой, и «секвестирующая» академию реформа воспринимаются как опасности.

Однако буквально в последние месяцы реформа российской науки столкнулась с совершенно новым препятствием, значение которого может оказаться даже серьёзнее, чем глухое сопротивление сообщества. После событий, связанных с возвращением Крыма и конфликтом в Новороссии, против Российской Федерации введён режим международных санкций. Научные контакты пока не попали под них, если не считать трудностей наших крымских коллег. Но это всё же локальная, хотя и серьёзная проблема. Поступающие сообщения о сворачивании научного сотрудничества по линии зарубежных международных или национальных организаций, о трудностях с публикациями и т.п. пока по большей части оказались преувеличенными.

Тем не менее очень вероятно, что в меняющейся структуре мира места для встраивания России в глобальную систему уже нет. И тогда становится химерой вся доктрина, в соответствии с которой России отводится место периферийной, но процветающей страны «первого мира». Вместе с нею рушатся и основы намеченной реформы науки.

Россия оказывается перед дилеммой: либо не быть, либо вернуть себе ту роль альтернативного мирового центра развития, которую она играла по историческим меркам ещё совсем недавно. Близкое будущее покажет, сможет ли Россия преодолеть возникающие перед ней вызовы и окажется ли отечественная наука ресурсом, который поможет стране это сделать.

Казалось бы, нас уже не удивить всевозможными «круглыми столами» и конференциями на разные экономические темы. Тем не менее, то мероприятие, которое состоялось 28 ноября в пресс-центре ТАСС (Новосибирск), несмотря на внешнее сходство с тем, что здесь проводится ежедневно, заметно отличалось по своему формату от привычных  «панельных» круглых столов, где каждый выступающий докладывает о чем-то своем, и у слушателей, в итоге, в голове появляется невообразимая каша.

Здесь же ушли от такой назойливой традиции, посвятив мероприятие фактически одному вопросу. Речь шла о «мобильной энергетике», связанной с производством литий-ионных накопителей электроэнергии . Один большой доклад – и длительное, всестороннее обсуждение проблемы, где свое слово могли сказать и ученые, и чиновники, и производственники, и экономические эксперты. Причем, что очень важно учесть, общение было непринужденным, в спокойной интеллигентной манере, где высказаться мог любой желающий.

Наверное, именно поэтому формат мероприятия был обозначен как «собрание Инвестиционного Делового Клуба». Само же мероприятие инициировал департамент промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии Новосибирска. Как сказал по этому поводу  начальник департамента – Александр Люлько, - сейчас в руководстве города принципиально меняется сама экономическая стратегия, когда во главу угла будет поставлено не поддержание «на плаву» старых предприятий, а поддержка при создании новых, перспективных производств, ориентированных на выпуск современной продукции мирового уровня. Новосибирск, в принципе, может взять достаточно высокую планку, учитывая накопленный здесь научно-технический потенциал.

Таким производством, в частности, является выпуск литий-ионных накопителей электроэнергии, открывающий нам заманчивые перспективы в плане модернизации всей системы городского хозяйства, системы ЖКХ, модернизации объектов энергетики (создание распределенной генерации электричества). Наконец, это позволит осуществить электрификацию городского транспорта. В частности, заменить привычные дымные автобусы - на троллейбусы с автономным ходом, оснащенные блоком литий-ионных аккумуляторов. Уже сегодня такой троллейбус, созданный на одном новосибирском предприятии, способен на «батарейках» пройти 60 километров  (фактически, согласно испытаниям – 80 км). И нельзя исключить, что по мере повышения качества самих аккумуляторов, будет повышаться и автономный «пробег» подобных машин.

То, что за литий-ионными аккумуляторами - будущее, из участников упомянутого собрания не сомневался никто.

Согласно данным, представленным директором Института химии твердого тела и механохимии СО РАН, академиком Николаем Ляховым, к 2020 году мировой рынок литий-ионных аккумуляторов вырастет почти втрое. За каких-то четыре года!

Согласимся, что это очень четкий показатель для инвесторов. Вкладываться в данное производство и в сопутствующие ему сектора экономики достаточно выгодно.  Вопрос лишь в том, не подкачает ли наш производитель, выдержит ли он мировую конкуренцию.

Для Новосибирска этот вопрос – один из животрепещущих. И в то же время – будем здесь откровенны – вызывающий самые противоречивые чувства. С одной стороны, в нашем городе есть предприятие, способное выпускать такую продукцию в огромных количествах. И это, вроде бы. Не должно не радовать. Но с другой стороны, в общественном сознании оно зарекомендовало себя как очередное мертворожденное дитя господина Чубайса. Сможет ли оно восстановить репутацию – для многих из нас остается под вопросом. Во всяком случае, среди областных и городских чиновников, ответственных за развитие общественного транспорта, циркулирую отчеты, где продукция упомянутого предприятия характеризуется не самым лучшим образом.

Однако значит ли это, что руководство города должно махнуть на производителей рукой и отдать всё на волю рыночной стихии? А если вдруг случиться так, что сюда нахлынет импортная продукция, не будем ли мы потом сожалеть о том, что город упустил шанс выйти в лидеры? Думаю, что будем. Ведь в городе есть весь необходимый для развития данного кластера  научно-технический потенциал, который был нагло проигнорирован со стороны главного «инноватора» страны. А ведь именно здесь-то и зарыта собака. Как специально отметил в своем выступлении заведующий лабораторией молекулярной кинетики Института теплофизики СО РАН Равель Шарафутдинов, проблемы в том, что при создании отечественных аккумуляторов использовалась уходящая китайская технология. И это при том, подчеркнул он, что наши ученые предлагают свою технологию, аналога которой пока в мире нет.

По словам Равеля Шарафутдинова, бессмысленно полагаться на чужие технологии. Какими бы хорошими они не казались, нам все равно продадут старье. Эти вопросы необходимо решать самостоятельно, опираясь на собственный интеллектуальный ресурс. И пока еще время не упущено. Пока еще такое решение можно воплотить в жизнь. В том случае, конечно же, если наши чиновники и директора предприятий перестанут смотреть на другие  страны глазами дикарей, мечтающих о стеклянных бусах. Пора поддержать своих разработчиков. Именно сейчас, считает ученый, назрела необходимость создать консенсус между наукой и производством – при поддержке муниципальных или государственных органов. В поддержке нуждаются именно «старт-апы» (как и во всем мире), а далее в силу вступают законы рынка.

Причем, важно подчеркнуть, что речь идет не только о финансовой поддержке. В данном случае органы власти могут четко определить свои приоритеты, посылая недвусмысленный сигнал инвесторам.

Например, если в городе установят более жесткие экологические нормативы, это так или иначе отразится на электрификации городского транспорта, немыслимого без литий-ионных аккумуляторов. Таким образом, городское руководство повлияет на усиление спроса на данную продукцию. И подобных стимулов может быть достаточно много.

Собственно, именно в этом и заключается смысл собраний Инвестиционного Делового Клуба. Во-первых, в городе появляется коммуникативная площадка, на которой собираются разные участники одного процесса, получая возможность обсудить наболевшие вопросы и обменяться мнениями. Во-вторых, всё те же инвесторы получают здесь четкие сигналы насчет экономической политики властей, получают для себя нужную информацию и делают соответствующие выводы. И надо сказать, что первое собрание в этом смысле вполне удалось. 

Олег Носков