Конструкторско-технологический институт научного приборостроения СО РАН – учреждение необычное. Созданный 50 лет назад как лаборатория, обслуживавшая другие институты, сегодня он стал полноправным членом академической семьи, успешным как в научном, так и в финансовом плане.

Уникальный институт

Только что образованное Сибирское отделение больше всего нуждалось в оборудовании. 50 лет назад в Институте химической кинетики и горения создали Специальное конструкторское бюро научного приборостроения. Оно не только работало по заказам ученых, но и занималось исследованиями, предлагая технологические решения, не имевшие аналогов в мире.

Кризис начала 90-х мог погубить хозрасчетное СКБ НП, которое было организовано как самостоятельная организация в 1972 г. Его спас председатель Президиума СО РАН академик Валентин Коптюг, добившись для бюро статуса академического института. Однако статус – это еще не финансирование.

– Мы получали тогда считанные проценты от нужных нам средств, – вспоминает директор института профессор Юрий Чугуй, – остальное необходимо было заработать.

Задачу внедрения инноваций в промышленное производство, которая сегодня стоит перед Сибирским отделением, Конструкторско-технологический институт успешно решил еще 20 лет назад. КТИ НП реализует свои разработки от идеи до монтажа под ключ. На это уходит от полугода до полутора лет – фантастический результат, который поражает воображение не меньше, чем хитроумные приборы и передовые технологии.

Руками не трогать

В числе основных специализаций института – разработка бесконтактных методов измерений. На смену линейкам и штангенциркулям ученые призвали свет. Одними из первых заинтересовались предложением атомщики: новый метод решал вопрос геометрического контроля тепловыделяющих элементов – ТВЭЛов. Эти тонкие стержни длиной в несколько метров, в которых находится радиоактивный уран, – сердце атомной станции. Стержни соединяют в большие пакеты, фиксируют в специальных решетках – вот, по сути, главный элемент ядерного реактора. Понятно, насколько важна идеальная форма стержня и решетки: малейшие отклонения ТВЭЛа от оси, небольшая деформация ячейки, где он закреплен, приводят к вибрации внутри реактора, деформации и разрушению стержней.

Много лет контрольные замеры были головной болью атомщиков: медленно, дорого, ненадежно. КТИ НП предложил использовать теневой метод: изучается не сам стержень, а его проекция в проходящем световом потоке, при этом в качестве инструмента используется фотодиодная линейка. Стержни один за другим протягиваются через оптико-электронное устройство, где происходит до 3 300 замеров в секунду. Когда ТВЭЛ выходит из аппарата, уже готово его полное досье – паспорт изделия, причем погрешность результатов измеряется микронами.

Не менее оригинально подошли в КТИ НП и к исследованию дистанционирующих решеток для ТВЭЛов. В конструкции, напоминающей пчелиные соты, – несколько сотен отверстий, в которые вставляются стержни с ураном. Слишком тесное отверстие – на стержне образуется задир, металл будет корродировать; слишком просторное – стержень может вибрировать и даже выпасть. Раньше для исследования ячейки применялся специальный щуп, однако его показания нельзя назвать точными. Инженеры института предложили принципиально новый способ с использованием метода кольцевого структурного освещения. Световые пучки, имеющие форму колец, проецируются внутрь ячейки – каждое кольцо на заданную глубину. Рассеянные стенками, они образуют на выходе картинку, чем-то напоминающую мишень. Если какое-то кольцо оказалось кривобоким, сразу можно указать размер и местоположение дефекта. Новая система оказалась в 3 300 раз эффективнее, чем традиционная. На полное обследование решетки из нескольких сотен ячеек, в каждой из которых производится 12–16 замеров, уходит всего 12 минут!

– Вдумайтесь, мы, институт СО РАН, по сути стали головной проектной организацией корпорации ТВЭЛ Минатома РФ по разработке и созданию средств бесконтактного контроля компонентов тепловыделяющих сборок, – подчеркивает Юрий Чугуй. – Это исключительный случай!

– Нам действительно повезло, что судьба нас связала с такой высокотехнологичной отраслью, как атомная, – продолжает Ю. Чугуй. – Она ставила и ставит перед нами задачи, при решении которых после фундаментальных исследований мы разрабатывали аппаратуру, представляющую интерес для многих отраслей промышленности. Вот один из примеров. Более 10 лет назад мы разработали, создали и внедрили на заводе химконцентратов три образца низкокогерентной интерферометрической системы для 3 3D-контроля глубины и профиля дефектов ТВЭЛ. Идея оказалась настолько плодотворной, что нам удалось буквально «ворваться» в нанообласть. В результате родился комбинированный прибор, который очень востребован в институтах СО РАН: интерференционный микроскоп-нанопрофилометр (заведующий лабораторией – А. Поташников, руководитель разработки – Евгений Сысоев, оба – кандидаты технических наук). Благодаря использованию в качестве опорных объектов атомно-гладких зеркал, изготовленных в Институте физики полупроводников СО РАН под руководством члена-корреспондента А. Латышева, а также оригинальных алгоритмов обработки измерительной информации нам удалось впервые в мире получить рекордное по глубине разрешение – около 50 пикометров, что позволяет различать атомные слои на поверхности полупроводниковых структур. Пилотный образец прибора применяется в институтах СО РАН при решении задач наноинженерии и, надеемся, будет востребован в промышленности для измерения микро- и нанорельефа поверхностей.

Надо сказать, что активное взаимодействие КТИ НП с другими институтами СО РАН приносит ощутимые плоды. Сегодня около десятка созданных коллективом КТИ НП систем и приборов успешно используются коллегами при проведении научных исследований. Участвовал Конструкторско-технологический институт научного приборостроения и в проектах класса mega-science: разработана технология штамповки специализированных дифракционных оптических элементов на терагерцовый диапазон и создана линейка дифракционных линз для лазера на свободных электронах.

– Обычная оптика не выдерживает мощного терагерцового излучения, которое испускает лазер на свободных электронах (ЛСЭ), – начинает плавиться, – поясняет заместитель директора по научной работе КТИ НП кандидат физико-математических наук Михаил Ступак. – Нужно было разработать технологию создания так называемых дифракционных элементов, работающих на просвет, из подходящих материалов, чтобы они были достаточно тонкими и функционировали как линзы. Мы выбрали наиболее подходящий для данного спектрального диапазона материал – полипропилен, отработали технологию прецизионной штамповки из полипропилена профилированных листиков тонких пластин, выполняющих миссию фокусирующих линз. Исследователи на станциях ЛСЭ новой оптикой довольны. Теперь решаем еще ряд задач в этой области – в рамках интеграционного проекта разрабатываем для станции ЛСЭ и Института ядерной физики уникальный спектрометр нарушенного полного внутреннего отражения. Но производство не имеющих аналогов приборов невозможно без серьезных фундаментальных исследований.

Для «сверки часов» при проведении этих исследований КТИ НП активно участвует в международных научных мероприятиях, например, в 2009 году институт выступил организатором 9-го Международного симпозиума по измерительным технологиям и интеллектуальному приборостроению в Санкт-Петербурге. Кроме россиян, в нем приняли участие более 200 специалистов из 20 стран дальнего зарубежья. Интеграция в международное сообщество способствует и заключению контрактов. Так, лазерные круговые генераторы изображений, разработанные совместно с Институтом автоматики и электрометрии, были поставлены в научные центры Германии, Италии и КНР.

Пока стучат колеса

 Кажется, атомная промышленность и железная дорога – далекие друг от друга отрасли. Однако проблемы у них одни – измерения. У железнодорожников контроля требуют колеса и провода контактной сети. Истирание даже одного колеса грозит катастрофой – при переводе стрелок истонченный обод может проскользнуть между двумя рельсами, и сход состава с пути неминуем. Заметить дефект рабочему-обходчику трудно. Обследование в ремонтном депо даст результат, но вагон будет выведен из строя на несколько дней. Вот если бы удалось сделать замеры прямо в пути… И КТИ НП нашел выход!

Машинисты даже не замечают, как поезд проезжает один из 54 пунктов, расположенных по всей стране, от Калининграда до Находки. Ведь датчики находятся прямо на шпалах. На каждое колесо направлено несколько лазерных лучей, а отраженный сигнал тут же записывается и передается на ближайший пункт контроля. Разработанное в Конструкторско-технологическом институте программное обеспечение позволяет восстановить профиль каждого колеса, и на первой же станции персонал получает четкие указания: в каком вагоне какую колесную пару требуется проверить и при необходимости заменить.

Автоматическая лазерная система контроля «Комплекс» работает и в жару, и в стужу, в грязи и почти занесенная снегом, а поезда при этом даже не притормаживают – замеры могут производиться на скорости до 60 км в час. Аналогичные системы есть и за рубежом, но там вагоны медленно прокатывают по испытательному стенду в депо.

– Мы предлагаем только уникальные разработки, – подтверждает профессор Юрий Чугуй. – Когда заказчик приходит к нам, он видит приборы, которые не купишь за границей, а если и есть аналоги – мы делаем лучше и гораздо дешевле.

От вокзала до космодрома

В день, когда журналистов пригласили в Конструкторско-технологический институт, там происходило важное событие: представители заказчика, ОАО «Информационные спутниковые системы» им. Решетнёва, принимали стенд для определения центра масс крупногабаритных изделий.

В безвоздушном пространстве, где нет нужды заботиться об аэродинамике, космические станции и спутники ощетиниваются телескопами, антеннами и солнечными батареями. Управлять такой «космической каракатицей» гораздо труднее, чем, например, автомобилем. Неверно поданый импульс двигателей легко может пустить весь комплекс в штопор или отправить в глубины вселенной. Чтобы рассчитать траекторию движения, необходимо точно знать, где расположен центр масс спутника. Вычислить его даже для отдельной штанги – непростая задача, учитывая, что современные композитные материалы позволяют делать конструкции всё длиннее и легче.

– На данном стенде можно определять центр масс штанг весом от 4 до 80 килограммов и длиной до 7 метров, – рассказывает представитель заказчика. – Но длина не столь существенна, как масса: раньше мы не работали с объектами легче 25 килограммов.

Штанга движется, вращается, и все параметры замеряются в динамике. Конструкторы космической техники уже прогнозируют, что срок службы спутников (сейчас «гарантия» на космический аппарат составляет семь лет) увеличится в разы.

Космическая тема традиционно близка сотрудникам института. В лаборатории технического зрения под руководством доктора технических наук Аристарха Ковалева, бывшего в свое время одним из ведущих разработчиков Сибирского отделения РАН по теме «Аксай» (создание первого тренажера для космонавтов), ведутся работы в области когнитивного зрения.

Дело в том, что восприятие человеком окружающего мира невооруженным глазом и с помощью оптических приборов существенно отличается, так как в первом случае данные, полученные зрением, обрабатывает мозг с учетом предыдущего опыта, и в результате человек воспринимает окружающее пространство чуть-чуть по-другому. Это «чуть-чуть» может привести к катастрофе, например, при дозаправке самолета или космического аппарата в воздухе в ночных условиях, когда пилот руководствуется приборами ночного видения и... ошибается.

Кстати, каждый из нас мог убедиться в разности восприятия на сеансах 3 3D-фильмов – вспомните дискомфорт, ощущаемый при просмотре. А. Ковалеву удалось этот дискомфорт полностью устранить и сделать макет стереоскопической бинокулярной системы, полностью аналогичной системе человеческого восприятия, с эффектом реального взгляда на ближние и дальние объекты. Таким образом, становится возможным создание интеллектуального тренажера нового поколения для летчиков и космонавтов, после которого не придется переучиваться на реальной технике. И это будет не первой технологической революцией, совершенной при участии Конструкторско-технологического института научного приборостроения.

Иван Федоров

Журнал «Новосибирск – одна семья», зима/9

В Узбекистане на плато Суффа стоит камень. На нем надпись: «Волею партии, желанием народа здесь будет сооружен радиотелескоп. Заложен в мае 1981 года». После распада СССР проект остался в ведении Узбекской академии наук и был заморожен. И вот теперь 35 лет спустя российские и узбекские физики вновь заговорили о строительстве радиотелескопа.

Так что же происходит с наукой на постсоветском пространстве? В Средней Азии, Украине, Крыму? Об этом научный журналист Ольга Орлова беседует с докт. физ.-мат. наук, ведущим научным сотрудником Института прикладной физики РАН и Физического института им. Лебедева РАН, вице-президентом Всемирной ассоциации научных работников Вячеславом Вдовиным.

Вячеслав Фёдорович Вдовин родился в 1956 году в городе Бор Горьковской области. В 1978 году окончил Горьковский политехнический институт. Еще студентом начал работать в институте прикладной физики АН. Прошел путь от лаборанта до ведущего научного сотрудника. В 1993 году защитил кандидатскую диссертацию. В 2006 году получил степень доктора наук по специальности «Приборы и методы экспериментальной физики». С 2008 года работает по совместительству ведущим научным сотрудником в Астрокосмическом центре ФИАН, сотрудничая с группами, развивающими проекты космических и наземных радиотелескопов «Миллиметрон» и «Суффа». С 2006 по 2011 год возглавлял профсоюз работников РАН. Сейчас руководит Нижегородской организацией академических профсоюзов. В 2008 году избран вице-президентом Всемирной федерации научных работников. С 2013-го — член Комиссии по общественному контролю за реформой в сфере науки.

Радиотелескоп в Узбекистане

— Вячеслав, Вы возглавляли научную делегацию, которая поехала в Узбекистан обсудить возрождение проекта в Суффе. Зачем понадобился радиотелескоп в Узбекистане?

— Я возглавлял экспедицию трех организаций — ИПФАН, ФИАН и Нижегородского технического университета — с целью исследования астроклимата и формирования новых задач, поскольку, действительно, Вы правы, за 35 лет много чего изменилось и в понимании объекта исследований, и в технике. И грешным делом я сначала тоже очень сомневался, можно ли там что-то делать. И мы знаем прекрасно, что есть немало оппонентов у этого проекта здесь, в России. Говорят: «Да что вы, ребята? Разве можно?! Там в Узбекистане всё рухнуло». Но я человек практического толка, я люблю посмотреть своими глазами, поэтому мы с удовольствием поехали в Узбекистан и убедились, что на самом деле всё не так плохо, как могло показаться издалека, отсюда из России. Есть группы энтузиастов, возглавляемые Геннадием Ивановичем Шаниным, он сам гражданин Узбекистана, а команда у него интернациональная: узбеки, татары и русские, естественно.

— Они представители Узбекской академии наук?

Да, это Узбекская академия наук. И они все эти 22 года поддерживают активность на этой площадке. Они не дали что-либо растащить, разграбить. Это тоже великое дело. Всё, что было построено, оно оказалось во вполне пригодном состоянии. За эти годы провели экспертизу. В принципе сосчитали, много ли нужно денег на достройку. Деньги вполне разумные. И, на наш взгляд…

— Каких денег потребует этот проект?

— Порядка 50 млн долларов. Это не такие большие деньги, причем, один из моих партнеров, Тайс де Грау, который был директором обсерватории ALMA в Чили, сказал: «Если мне дадут 40 млн, я за 40 дострою». Так что в принципе здесь есть повод поторговаться, подумать. Но наша цель была поисследовать астроклимат, то, что сейчас ведется совместно с нашими узбекскими коллегами. И мы поняли, что, во-первых, сам 70-метровый грандиозный телескоп, который предполагался, что будет работать до очень коротких волн, наверное, один из выводов…

— Вы говорите о том телескопе, который был задуман в 1981 году, когда планировалось строительство?

— Совершенно верно, и теперь этот телескоп 70 м диаметром будет достроен. Надеюсь, что в разумные сроки. Мы ждем этого поручения. И я надеюсь, что всё это будет сделано. Узбекская сторона, по крайней мере, готова внести свой вклад. У них тоже есть некая роль: они должны обеспечить инфраструктуру. Инфраструктура уже сейчас развивается. Хотя, конечно, не без проблем, но, тем не менее, энергетика, по крайней мере, подведена, дороги…

— Но глядя из Москвы, кажется, что никакой инфраструктуры в тех местах нет и быть не может. До нас доходят такие вести. Всё, что осталось от Советского Союза, должно быть разрушено, поддерживать не на что, и как там можно такой проект затевать, который и в условиях Центральной России очень непросто было бы сделать? А на что же Вы надеетесь?

— Отчасти Вы правы. Проблемы большие, серьезные. Но тут некоторый элемент везения. Дело в том, что плато Суффа находится в пограничной зоне между Узбекистаном и Таджикистаном. И там хорошо налажена инфраструктура в силу того, что есть военные, есть пограничники, есть надежная охрана. То есть там всё построено. И для них, в общем-то, сделана и энергетика, и дороги, и всё остальное. Есть мелкие проблемы, но на уровне… водопровод, который был построен в советские годы, — его надо менять. Сейчас эти работы ведут. Есть проблемы с общестроительными работами. Но, повторюсь, проект готов, проект может быть реализован. И если будут соответствующие вложения и с нашей стороны, и с узбекской, проект представляется весьма реалистичным.

— А в чем Ваш научный интерес? Ведь у нас есть радиотелескопы на территории России.

— Есть особенность того, что произошло с астрономией за последние годы. Астрономия, как мы знаем, здесь пример очень хороший: наши партнеры из специальной астрофизической обсерватории на Кавказе в Нижнем Архызе. Есть радиотелескоп, работающий до длин волн примерно 3 мм. Есть оптический телескоп БТА. А вот всё, что между ними, то, что сейчас называется модным словом «терагерцовые волны», — оно сейчас стало полем большого интереса астрономов, но на самом деле оно пока не покрыто. И инструментов этого диапазона в России на сегодня нет, просто не существует. Наиболее близкие к нему — это инструменты МВТУ им. Баумана здесь под Дмитровым. Но это небольшие зеркала 7,5 м.

И астроклимат — как раз то самое поглощение в атмосфере — слишком велико в Подмосковье. И вести астрономические наблюдения отсюда почти невозможно. Нужно оторваться от этой атмосферы, от влияния поглощения воды и других компонент. И поэтому всегда терагерцовые астрономы норовят либо улететь в космос (этим занимается наш проект «Мил-лиметрон» в ФИАН), либо забраться на шар (этим тоже мы занимались на Шпицбергене с нашими партнерами из Италии), либо уйти куда-нибудь в горы. Атакама — 5 км с лишним высота — и там атмосфера достаточно хороша для этого диапазона. У нас в же в России, к сожалению, с этими километрами получается плохо. И вот наша команда занималась поиском мест, где же можно поставить терагерцовый телескоп.

Так вот, к сожалению, то плато Суффа на самом деле оказалось не очень продуктивным для этого диапазона. Оно, представляете, что-то вроде чаши. И влага, которая стекает с гор, всё равно покрывает это поле, и, соответственно, терагерцовые наблюдения там неперспективны.

Мы даже, более того, уже сформулировали рекомендацию конструкторам, что не нужно вылизывать качество поверхности 70-метрового зеркала до состояния такого, что можно наблюдать на длине волны в 1 мм. Дело в том, что качество шероховатости должно быть соизмеримо с длиной волны, вернее, во много раз меньше. Поэтому, когда мы говорим про длину волны в 1 мм, мы должны обеспечить микронные точности поверхности.

Ясно, что на 1 мм наблюдать с самого нагорья Суффа бессмысленно. Нужно чуть-чуть подняться на соседние горки. И это совсем несложно — метров 500. Но зато там атмосфера почти наверняка прозрачная. Но это мы сейчас будем измерять с нашими партнерами из Узбекистана. Мы оставили им прибор. Они сейчас с этим прибором заберутся на эти горы и посмотрят, куда можно затащить не очень большой телескоп терагерцо-вый. То есть, понимаете, эта обсерватория будет скорее всего не с одним инструментом, а будет целый ряд инструментов, один из которых, я надеюсь, будет в более высокочастотном диапазоне.

— А за чем там будут наблюдать? Что будут искать?

— Наблюдать здесь очень много чего можно. Особенно если удастся как-то расправиться с влиянием атмосферы. Я сам не астроном, поэтому я только с большим вниманием слушаю наших астрономов, и я поражаюсь, как взрослые люди могут быть такими дивными фантазерами. Но мне очень хочется помочь в реализации этих фантазий. И я стараюсь заниматься разработкой аппаратуры, которая позволит это сделать. Одна из моделей, которая меня очень впечатлила: наши астрономы утверждают, что не все черные дыры есть черные дыры, а некоторые из них — кротовые норы. А кротовая нора — это не просто нора, это окошко в чужую вселенную. И вот Вы представляете, как заманчиво создать инструмент, который заглянет в чужую вселенную?!

— Вы хотите сказать, что на плато Суффа могут быть наблюдения такого типа? Там же наблюдения другого типа должны быть?

— Не совсем так. Там, конечно же, обширный перечень для этого инструмента задач, которые будут решаться сугубо на нем. И с этой задачей это никак не связано. Но есть другой проект, весьма амбициозный на сегодняшний день, который ведет Физический институт имени Лебедева со всей нашей космической отраслью. Он включен в космическую федеральную программу. То есть это проект «Миллиметрон».

— Но «Миллиметрон» — это же наблюдения из космоса…

— А вот и нет. Особенность «Миллиметрона» состоит в том, что у него есть еще один уникальный режим — режим интерферометра со сверхдлинной базой. Итак, мы имеем «Миллиметрон», находящийся на расстоянии 1,5 млн км, и вы имеете инструмент на Земле, который работает с ним в паре и смотрит на один и тот же объект. Такое потрясающее расстояние между двумя глазами позволяет реализовать фантастическое разрешение, которое, может быть, и даст возможность заглянуть в эту кротовью нору.

Наука экс-СССР

— Теперь я хочу Вас спросить уже как вице-президента Всемирной федерации научных работников: Вы много ездите не только по стране, но и по республикам бывшего Советского Союза и по другим странам. У Вас есть какая-то картина, как сейчас выглядят научные центры на постсоветском пространстве?

— Картина, безусловно, неровная, как она была неровной и в советские времена. Более-менее понятно, что сила науки в регионах была различна.

Понятно, что, скажем, украинская наука имела и имеет высочайший уровень. И Борис Евгеньевич Патон, несмотря на преклонный возраст, обладает уникальным авторитетом во всей Украине. И уровень там совершенно высокий. Мы до сих пор с удовольствием сотрудничаем, общаемся с нашими партнерами и в Киеве, и в Харькове. Но в силу последних событий несколько снизился уровень общения с нашими партнерами, в частности, из Харькова, там слишком неспокойно. Но с киевлянами, скажем, мы продолжаем общение, продолжаем совместные проекты, работаем. То есть это хорошая, добротная наука, которая была, есть и, я надеюсь, будет. Будем им желать успеха. Сейчас, конечно, они переживают не самые простые времена. Будем надеяться, что все-таки это быстро закончится.

Белорусская наука — это тоже замечательный образец. И в советские годы они были больше заточены на прикладные исследования. И они этим сейчас занимаются. Это действительно добротная, хорошая наука. И она, повторюсь, как была, так и осталась в очень хорошем состоянии.

Есть ряд республик, где науку очень серьезно потрепали, очень серьезно ущемили. Это, кстати сказать, и наш любимый Казахстан, и Грузия. То есть там были серьезные проблемы. Но там проблемы связаны где-то, может быть, с не очень разумной политикой, чаще это связано с проблемами финансирования. Поэтому тут есть сложности.

Прибалтика. Мы с ними довольно много работали. И, более того, сейчас продолжаем общаться. Сейчас продолжаем взаимодействовать. С Прибалтикой произошло то, что примерно с Германией, когда их объединили: то, что было востребовано и вписывалось, было вписано, а то, что было не очень хорошо, то умерло.

— Что в прибалтийских республиках в научном смысле развивается?

— Те люди, с кем мы работали, — это была и техника СВЧ, это было всевозможное приборостроение. Эти люди все сохранились. Каунас, Вильнюс… Они нашли рынки на Западе и вполне себе существуют, причем вполне разумным образом. Особо мне хотелось бы остановиться на Средней Азии. Я подробно Вам рассказал…

— Пока, наверное, про Среднюю Азию знаем меньше всего, что происходит с учеными там.

— Про Узбекистан я Вам уже сказал. Здесь очень важно, чтобы Россия не ушла. Потому что если мы бросим этих людей, то это будет большой грех на нашей совести. Нельзя их бросать! И я думаю, что мы здесь все-таки достигнем понимания. Все-таки, понимаете, Узбекистан — это наиболее светская страна Средней Азии. И мне кажется, что нельзя оттуда уходить даже по геополитическим соображениям. Наука связывает людей. Наука и есть тот мостик, который позволяет достичь взаимопонимания. Мне кажется, это ее важная роль.

Так вот, есть еще одно место, которое я своими глазами видел, — это Киргизия. И Киргизия, конечно, — это бедная республика, там была куча революций. Мы получили вместе с нашими киргизскими партнерами… Это был 2004 год, и это был совершенно потрясающий успех в том, как мы истратили всего 300 тыс. долларов. В общем, по московским меркам копейки. Мы заявили, что мы построим на берегу Иссык-Куля обсерваторию, которая будет заниматься исследованием озоновых линий в атмосфере (это атмосферная обсерватория, не астрономическая), и оснастим ее оборудованием. В итоге эти 300 тыс. долларов были поделены между тремя коллективами. Наши киргизские партнеры построили обсерваторию и обеспечили ее инфраструктуру на 100 тыс. Мы, соответственно, идеологию и разработку. И наши партнеры из Росатома — там крепкие коллективы, хорошо оснащенные, в частности, это НИИИС Нижегородский, — за свою скромную толику (я боюсь, что себе в убыток) сделали прибор, который и работает по сию пору.

Конечно, это всё благодаря энтузиазму тогдашнего директора Института физики национальной Академии наук, Токтосуна Орзабаковича Орзабакова. К сожалению, год назад он ушел от нас.

Но дальше, когда я докладывал на коллегии Росатома об итогах этой работы, нам тут же продлили этот грант и дали еще денег, потому что, как же, говорят, так, там две революции за это время произошло, а вы сумели построить, сделать и ввести в строй… Всё строится и всё делается людьми. И эти люди еще пока есть в этих республиках, которые понимают, могут.

Ситуация в Крыму

— Вячеслав, Вы ездили в Крым, известно, что там довольно сложная ситуация сложилась с научными институтами…

— Наши крымские партнеры реально сумели сохранить уровень науки, который там был, сумели сохранить основные инструменты. И мы с ними взаимодействовали и пока они были Украиной, у нас даже буквально два года назад был совместный грант РФФИ и украинского фонда. Но нам было трудно его доделывать, поскольку всё тут развалилось, и здесь вышла некая неудача. Но вместе с тем сейчас времена изменились. Мы, конечно, очень надеялись, что новые времена принесут нам новые возможности раскрутиться, потому что и инструмент в Кацивели, вот этот РТ-22, и уникальный евпаторийский комплекс — это потрясающие вещи. Есть на Кара-Даге инструменты… В общем, мы смотрели с большим оптимизмом. Причем я говорю «мы» — люди, занимающиеся этой отраслью науки.

Но там, Вы понимаете, есть и археология… Чего там только нет. Но, к сожалению, я должен сказать, что переход под российскую юрисдикцию прошел отнюдь не безболезненно. Переходный прошлый год прошел. И выяснилось, что за этот переходный год и наше традиционное российское головотяпство, и вообще объективные сложности привели к тому, что, наверное, у всех на слуху проблема севастопольских институтов.

— Два севастопольских института оказались в бедственном положении. Хотя было же поручение президента на эту тему. Что должно было произойти с этими институтами? На их основе должны были быть образованы российские юридические лица?

— Совершенно верно, да. И они должны были уйти под юрисдикцию ФАНО, как это и произошло со всеми нами. Но, к сожалению, некое, может быть, непонимание, может быть, пассивность руководителей этих институтов привела к тому, что за этот переходный год российские юридические лица не были созданы. Получается так, что уже с января этого года при отсутствии юридических лиц нет механизма выплаты зарплаты, нет механизма получения бюджета.

— То есть с января этого года научные сотрудники не могут получать ни российскую, ни украинскую зарплату? Естественно, их не финансирует Украина. Но, с другой стороны, их не финансирует Россия.

— Нет, ФАНО выделило ресурсы на содержание этих институтов и даже продумало некую схему. Вся коллизия, на мой взгляд, сильно напоминает известную вещь, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Было благое намерение найти механизм и профинансировать эти институты. Но реализация была из рук вон отвратительна. Решили, что есть тут у нас в Сочи небольшой институтик, там два десятка человек, давайте мы этому институтику перебросим эти деньги, у них есть юридическое лицо — филиал в Крыму. И все к нему вольются и получат денежки. Дальше всё это было сделано совершенно безобразно с точки зрения, вообще говоря, общения с научными коллективами.

— То есть была придумана временная схема финансирования севастопольских институтов через Научно-исследовательский центр в Сочи Российской академии наук?

— Да, там два десятка человек и довольно специфические сферы деятельности. Поэтому говорить о том, что это какой-то серьезный альянс на перспективу что-то даст, не приходилось. То есть эту схему надо было подать людям так, что, уважаемые коллеги, это временная схема. Пока вы тут создаете, давайте мы хотя бы так вам дадим зарплату. Но руководитель этого сочинского института…

— Руководит институтом Марат Амирханов?

— Да, совершенно верно. Он совершенно бестактным образом пришел и сказал: так, ребята, всё, пишите заявление об уходе оттуда, пишите заявление о приходе ко мне, вы все тут у меня будете, вы у меня будете работать, я вас, пожалуй, не возьму. То есть народ…

— То есть небольшой научный центр решил захватить развитые институты Севастополя.

— Существенно бо́льшие. И эта ситуация сильно напоминала рейдерский захват. И люди, естественно, возмутились. Мы здесь по полной программе, естественно, поддержали наших коллег. И шум в СМИ, который поднят сейчас, услышан на самом верху. Возникнут самостоятельные юрлица. Там есть вариант, что будет одно юрлицо, но не под сочинским филиалом, а будет самостоятельное юрлицо. И они будут существовать так же, как мы. И я надеюсь, что проблемы этих двух институтов будут решены в ближайшее время.

— Но ведь там же есть еще замечательный совершенно Институт археологии в Крыму. У этого института сейчас большие проблемы не только с финансированием и с юридическим статусом, а вообще с дальнейшим существованием.

— Вы совершенно правы. Эта рафинированная ситуация с севастопольскими институтами немножечко затенила и от нашего внимания, и, кстати, от внимания нашего профсоюза в Крыму. Ее возглавляет Александр Кубряков, он сам житель Севастополя, а Вы знаете, что Крым — это два субъекта: Севастополь и Крым. Они идут немножко по разным путям, разные немножко бюрократии, разные решения. И казалось, что крымские институты — а их там больше десятка — решат свои проблемы разумным образом. Вроде там всё как-то улаживалось. А вот с Севастополем вышла накладка. Так вот, сейчас мы взглянули, оказывается, всё действительно не так, и не только с Археологическим институтом, про что Вы сказали. У всех есть трудности, причем пошел некий передел этого имущественного комплекса. Этот комплекс был закреплен за Украинской академией наук. А теперь заповедник там… какие-то эти наши то ли сель-хоз там хочет прибрать, то ли еще кто. То есть, в общем, началось растаскивание этих объектов.

Я очень надеюсь, что и здесь мы тоже разберемся с этой ситуацией, постараемся донести ее до властей и не дадим это растаскивание, эту ликвидацию осуществить по факту. Хотя «напряженка» определенная есть. Я очень надеюсь, что здесь мы просто будем работать плотно с нашими крымскими коллегами. Меня это тоже очень пугает, что всё это может быстро разбежаться по разным министерствам и ведомствам, а дальше всё что угодно.

— По Вашему опыту поездок в другие страны: в каких странах ученым жить лучше всего?

— Итак, если оборудование и деньги, то США. Если условия для жизни, то Франция и Испания. Условия для работы — Швеция и Финляндия. Но вообще-то дома лучше.

— Поскольку вся Ваша жизнь связана с научным приборостроением, расскажите, какой самый странный или удивительный научный прибор Вы встречали в своей жизни?

— Наверное, левитирующей лягушкой никого не удивишь, а я бы хотел предложить интересную вещь. По-моему, и у нас в «Экспериментаниуме»… но я видел в Парижском музее науки экспериментальную модель черной дыры. Это такая воронка, в которую запускаешь монетку, она бежит по кругу и исчезает. Замечательный аттракцион. Никогда деньги не возвращаются.

— Ваша научная мечта?

— Научная мечта — чтобы все-таки «Суффа» заработала. И на ней был наш прибор. И чтоб «Миллиметрон» полетел. И мы стояли в Байконуре и смотрели, как он взлетает.

Синоптики настойчиво, с вероятностью 80% прогнозировали, что Эль-Ниньо придет во второй половине прошлого года и пугали всех страшными последствиями, которые он должен принести всей планете. Однако природе не прикажешь. В прошлом году Эль-Ниньо не было. Он задержался на полгода и объявился в феврале 2015, когда его никто не ждал. С его приходом, на половине земного шара, погода может резко измениться. 

О появлении Эль-Ниньо объявило Национальное управление океанических и атмосферных исследований (NOAA). Обычно Эль-Ниньо длятся 6-8 месяцев, но нынешний может оказаться очень продолжительным и продлиться пару лет.

«Мы официально объявляем о прибытии Эль-Ниньо,- сообщила представитель NOAA Мишель Лерокс.- К несчастью, мы не можем объявить, что он будет слабым».

Эль-Ниньо сейчас, почти такое же страшное слово, как глобальное потепление. Эль-Ниньо носит циклический характер и повторяется с разной силой два-три раза в десятилетие. 

К единому мнению о причинах Эль-Ниньо и механизмах его воздействия на климат Земли, ученые до сих пор не пришли. В период прошлого пика этого природного явления в 1997–1998 годах во многих странах мира была зарегистрирована рекордно теплая погода в зимние периоды. А по государствам Тихоокеанского бассейна прокатились опустошительные ураганы и наводнения.

Влияние Эль-Ниньо на Россию до сих пор носило ограниченный характер. Тем не менее в октябре 1997 года в Западной Сибири установилась температура выше 20 градусов, и тогда заговорили об отступлении на север вечной мерзлоты. В августе 2000 года специалисты МЧС объясняли именно воздействием феномена Эль-Ниньо серию ураганов и ливней, прокатившихся по стране. Как отреагирует погода на новый Эль-Ниньо, метеорологи пока сказать не могут. В одном они уверены уже сейчас: нас ждет еще один очень теплый год.

Эль-Ниньо меняет обычный ход вещей. Пассаты ослабевают. Планктон не поднимается на поверхность, что приводит к гибели рыбы, а западные ветры несут дожди и даже наводнения в пустыни. Эль-Ниньо приносит экстремальную погоду, одним из последствий которой являются эпидемии малярии, лихорадки денге и другие болезни, которые передаются чаще всего через комаров. 

Многие ученые считают, что приходы Эль-Ниньо способствуют военным и социальным конфликтам в странах, затронутых этим природным явлением. Анализ данных показывает, что в 1950- 2004 годах Эль-Ниньо так или иначе способствовал каждому пятому гражданскому конфликту (21%). Некоторые ученые даже утверждают, что он увеличивает вдвое вероятность возникновения гражданских войн.

Экономисты более уверены в своих прогнозах. Они еще в прошлом году предсказывали экономические потрясения. Например, снижение урожаев в определенных регионах и нехватку продовольствия. 

В 2006-7 гг. Эль-Ниньо, кстати, несильный, принес засуху. Она вызвала резкий скачок цен на продовольственные товары и, как следствие, прокатившиеся по десяткам стран продуктовые бунты.

Эль-Ниньо - это природное явление, при котором теплая вода поднимается на поверхность Тихого океана и, распространяясь вдоль экватора к Америке, значительно влияет на климат во многих регионах планеты. При обычных условиях холодное Перуанское течение несет воду с юга. У экватора оно поворачивает на запад. Примерно, в этом месте благодаря подъему с больших глубин богатых планктоном вод активизируется жизнь в океане. Пассаты гонят теплую воду на запад Тихого океана, где вода прогревается на 100-200 метров. Теплая вода и пониженное давление в районе Индонезии приводят к повышению уровня воды в этом регионе. Он выше примерно на 60 см, чем на востоке Тихого океана. Велика и разница температур воды: 29-30 и 22-24 градуса соответственно. 

Первое упоминание термина «Эль-Ниньо» относится к 1892 году, когда капитан Камило Каррило сообщил на конгрессе Географического Общества в Лиме, что Перуанские моряки назвали теплое северное течение «Эль-Ниньо», так как оно наиболее заметно в дни католического Рождества. В 1893 году Чарльз Тодд предположил, что засухи в Индии и Австралии происходят в одно и то же время. На то же указывал в 1904 г. и Норман Локьер. О связи теплого северного течения у побережья Перу с наводнениями в этой стране сообщали в 1895 году Пезет и Эгуигурен. Впервые явления Южной осцилляции описал в 1923 году Гилберт Томас Уолкер. Он ввёл сами термины «Южная осцилляция», «Эль-Ниньо» и «Ла-Нинья», рассмотрел зональную конвекционную циркуляцию в атмосфере в приэкваториальной зоне Тихого океана, получившую теперь его имя. Долгое время на явление не обращали почти никакого внимания, считая его региональным. Только к концу XX в. выяснились связи Эль-Ниньо с климатом планеты.

Буквально на днях появилась информация об очередной инициативе наших «слуг народа». Как пишет газета «Известия» (от 20 марта 2015), согласно указу Президента РФ от  16 марта 2015 года № 136, теперь бесплатно или с 50-процентной скидкой лекарства могут получать: сотрудники администрации президента, федеральные министры, сотрудники аппарата правительства, сенаторы и сотрудники аппарата Совета Федерации, депутаты и сотрудники аппарата Госдумы, судьи и аппараты Конституционного и Верховного судов, чрезвычайные и полномочные послы России, высшие должностные лица субъектов, представители страны при международных организациях, члены и аппаратчики Центризбиркома, уполномоченного по правам человека и его аппарат, высокопоставленные сотрудники Генпрокуратуры, Следственного комитета, Счетной палаты, а также члены их семей. Также право на лекарственное обеспечение имеют чиновники, ушедшие на пенсию с указанных должностей.

Такой трепетной заботой о государевых людях нас, конечно, не удивишь. Интересно другое: с чего бы вдруг вполне состоятельные граждане страны по величайшему распоряжению получают возможность экономить на лекарствах за счет бюджета? По оценкам той же газеты, данная льгота обойдется бюджету в 10 миллиардов рублей?

Похоже, наверху подсчитали, что по нынешним (и будущим) временам лечение влетит в кругленькую сумму. И поскольку на всех граждан бюджетных денег все равно не хватит, решили, видимо,  поддержать только «избранных». А как же быть с остальными?

Вот здесь мы вплотную подходим к проблеме, которая неожиданно вскрылась в ходе круглого стола в Пресс-центре ТАСС (Новосибирск) 18 марта. Круглый стол был инициирован департаментом промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии города Новосибирска. Тема касалась инновационных разработок в сфере медицинской диагностики и фармацевтических субстанций. Основная задумка организаторов была связана с демонстрацией инновационных разработок для медицины, возникших благодаря нестандартному применению знаний в области физики и химического синтеза. По сути дела, было показано, как институты СО РАН, изначально работавшие на оборонную отрасль, смогли конвертировать свой опыт применительно к медицинской тематике, в результате чего появились знаковые разработки, определяющие принципиально новые подходы к диагностике и лечению серьезных заболеваний.

Конкретно речь шла о четырех разработках. Первая разработка касалась технологии изготовления цитрата висмута для производства противоязвенного препарата (Институт химии твердого тела и механохимии СО РАН). Вторая разработка касалась инновационных методов моделирования гемодинамики сосудов головного мозга (Институт гидродинамики им. М. А. Лаврентьева СО РАН). Третья разработка представляла высокочувствительный электронный биосенсор для ранней диагностики социально значимых болезней (Институт физики полупроводников СО РАН). Наконец, четвертая разработка была связана с лазерной диагностикой онкологических заболеваний на ранних стадиях (Институт теплофизики СО РАН).

По мнению специалистов от медицины, присутствовавших на мероприятии, представленные разработки, действительно - «своевременные, нужные». Например, новые методы диагностики.

Как высказалась по этому поводу заместитель главного врача Городской клинической больницы № 1 Алла Дробинская: «Вылечить рак на ранней стадии, в принципе, теперь уже – не проблема. Проблема – его своевременно обнаружить. И было бы очень хорошо, если бы в распоряжении медиком была подобная аппаратура, позволяющая делать экспресс-тесты».

Но, к сожалению, в ближайшее время появления в наших клиниках такой аппаратуры (заметим – отечественной аппаратуры) не предвидится. Почему? Да потому что так у нас выстроено законодательство. Вроде бы, и с испытаниями все в порядке, и патент на изобретение получили. Но производить и продавать конечную продукцию права не имеете, поскольку не вписываетесь в существующие стандарты. И менять их никто не собирается.

Собственно, в эту несуразицу, в конечном итоге, и уперлось все обсуждение представленных разработок. Да, ученые наши молодцы, и ничуть не отстают от западных коллег. А вот государевы мужи, как всегда, загнали важные для страны инновации в прокрустово ложе нелепых правил и решений.

Возьмем хотя бы выпуск субстанции цитрата висмута ИХТТМ СО РАН (об этой инновации мы писали ранее). Институт, по словам Юрия Юхина, руководителя группы синтеза порошковых материалов, определяет препарат на 14 примесей, чего не делают даже на Западе. В итоге наша субстанция в десять раз чище по содержанию посторонних металлов и других вредных примесей, чем это требуется для регистрации. И примерно в тридцать раз (!) чище, чем у голландского препарата. Вроде бы, все прекрасно. Однако есть одно примечательное (и одновременно печальное) обстоятельство, суть которого разъяснил директор ИХТТМ СО РАН академик Николай Ляхов. Дело в том, что документы на выпуск субстанции были поданы в Минпромторг еще в 2011 году. Разрешение на выпуск получено только в феврале 2015-го! «По телевизору мы часто слышим, - подчеркнул академик, - как министр здравоохранения России жалуется на то, что у нас в стране будто бы нет собственных субстанций, из-за чего, мол, их приходится закупать за рубежом, а это ведет к удорожанию лекарств.

Представьте себе: у нас уже двадцать лет лежит наш собственный растворимый аспирин, но до сих пор никто так и не взялся за его выпуск, ни одна компания. А ведь он мог бы быть в десять раз дешевле американского! Мы давно уже знали эту технологию и имеем все патенты. И мы четко видим, что нашим аптекам невыгодно продавать дешевые лекарства».

По мнению Николая Ляхова, именно от решения данного вопроса как раз зависит – будем ли мы создавать собственные лекарства или же покупать препараты и субстанции за рубежом. Как в эту систему могут включиться российские ученые со своими разработками, пока еще не понятно. Во всяком случае, государство какой-то оптимальной формулы на сей счет не предложило.

Участники круглого стола обратили внимание на такую абсурдную (по сути) вещь, напрямую влияющую на внедрение разработок в области медицины: без официального разрешения вас не пустят в клинику, а без работы в клинике вы не получите разрешения! В этой связи, как сказал главный сотрудник ИТ СО РАН Владимир Меледин, исследователи даже опасаются использовать применительно к своим разработкам само слово «клинический», потому что так можно натолкнуться на серьезные неприятности. А в итоге получается, что даже при наличии великолепных результатов испытаний, никто не станет инвестировать в вашу разработку, потому что по закону произведенную на ее основе продукцию нельзя будет продать.

Откровеннее всех на эту тему высказался представитель Медико-технической академии наук РФ Валерий Беленький. Он обратил внимание на то, что зарубежные фирмы обладают мощными средствами, чтобы регистрировать в России все свои приборы и все свои препараты, а также нанимать маркетинговые службы для продвижения товаров. Одновременно с тем,  отметил Валерий Беленький, за рубежом нередко использовали изобретения российских ученых, которые потом поставлялись в нашу страну. Мало того, по его словам, бывший министр здравоохранения организовал тендеры таким образом, что нам, грубо говоря, «втюхали» старое зарубежное оборудование без реагентов. Сами же реагенты должны были закупаться на деньги муниципальных образований. Причем, не полагалось ни сервиса, ни обучения.

Конечно, не стоит впадать в теорию заговора и искать в недрах власти сознательных «вредителей». Тем не менее, ситуация с внедрением отечественных медицинских разработок выглядит именно так, будто кто-то намеренно пытается сгубить наше общество. Выход видится в том, чтобы разомкнуть указанный порочный круг. Этому как раз и служат мероприятия, инициированные департаментом промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии Новосибирска. Во всяком случае, представительница регионального Минздрава была в восторге от услышанных докладов и пообещала нашим ученым свое содействие.

Олег Носков

Обычный перелет на самолете способен перевернуть жизнь! Об этом не понаслышке знает сотрудница Института математики Мария Карманова, которая много лет подряд восстанавливает советский пассажирский реактивный самолет ТУ-104А. Еще совсем недавно он был в плачевном состоянии: кабина полна мусора, сидения выброшены, помещения забиты хламом, на панелях и приборах следы от воздушного ружья, на стенах надписи «Искитим» и т. д. Теперь самолет под охраной.

Красавец ТУ-104А приземлился на бердском аэродроме в 1978 году. С тех пор машина не поднималась в небо, не совершала полетов. Так бы и закончился век железного судна – в разобранном на запчасти виде, если бы порог кабины пилота в 2009 году не перешагнула аспирант Мария Карманова. И вот уже более пяти лет, ранней весной и поздней осенью, теперь уже доктор физико-математических наук проводит в аэроклубе все свое свободное время, по крупицам восстанавливая самолет.

Не побоявшись взять в свои нежные руки этот процесс, Мария связалась с людьми, которые когда-то летали на подобных судах, сама начала искать в интернете недостающие запчасти. Однажды, по словам девушки, ей удалось заполучить руководство по летной эксплуатации и описание спецоборудования ТУ-104А. Однако в нем не нашлось ответов на многочисленные вопросы: книга вышла в конце 50-х годов, а самолет пролетал до 78-го, и за это время не раз был модернизирован. Кое-что пришлось додумывать, искать фотографии кабины и предполагать, где что должно быть.

Этот самолет развивался на заре пассажирской авиации. Многие вещи, которые сейчас кажутся авиастроителям очевидными, тогда только появлялись. На этом самолете оттачивались некоторые механизмы, он тяжелый (в разобранном состоянии весит более 35 тонн) и очень шумный.

За время неспешного восстановительного процесса у Марии появились помощники. Кто-то помогает словом, кто-то – делом. Например, Илья Аксарин – авиационный специалист широкого профиля, как он сам себя называет, в 2012 году примкнул к занятиям Марии. Теперь его работа подразделяется на «политическую» (налаживание внешних связей с конструкторскими бюро и заводами) и собственно техническую – самостоятельно молодой человек ставит запасные части на самолет, которые удалось добыть, починить или купить (за собственные, к слову, деньги).

«Чтобы достать документы, съездил в Москву, в КБ «Туполева», рассказал, что мы здесь делаем. Показал фотографии. Сотрудники бюро оказали всяческую поддержку, помогли обратиться за помощью, чтобы нам выдали документацию. Подсказали, где можно найти запчасти на эти самолеты», – рассказывает Илья Аксарин.

Задача, поставленная Ильей перед самим собой, глобальнее – изучить оставшиеся на территории России аналогичные самолеты. Всего их девять, на пяти из них он уже побывал. «Летающих «сточетверок» давно уже нет. Относительно целый самолет стоит в поселке Мунино Московской области, на нем летал Гагарин и использовал его как лабораторию для невесомости. Еще один «гагаринский» самолет стоит на Чкаловском аэродроме в Москве, третий – установлен в качестве памятника у одного из московских аэропортов. Я не добрался лишь до Саратова, Рыбинска и Омска – там ТУ в почти разобранном состоянии. Еще аналоги ТУ-104А есть в Томске и Екатеринбурге», – перечисляет авиационный специалист.

Для того чтобы поднять самолет в небо, нужно более 100 млн рублей. Специалисты конструкторского бюро, которые когда-то собственно и разрабатывали этот самолет, говорят, что запаса прочности у него хватит, чтобы подняться в воздух и даже взлететь с этого аэродрома. Но для этого потребуется много сил и работы.

На сегодняшний день сделано уже немало: собраны все приборные доски, и командира, и второго пилота, место бортинженера. Но сделать предстоит еще достаточно, уверены любители авиации.