В июньские дни, когда ФИЦ «Институт цитологии и генетики СО РАН» праздновал свой очередной день рождения, ряд его сотрудников был отмечен наградами и почетными грамотами. В списке награжденных был и академик РАН Владимир Шумный. Шестьдесят лет назад он пришел работать в только что образованный институт, и эта запись в трудовой книжке так и осталась единственной в его долгой и плодотворной карьере. Сегодня ФИЦ «ИЦиГ СО РАН» – крупнейшее фундаментальное научное учреждение страны, занимающееся генетическими исследованиями. Совсем иначе было в конце 1950-х годов, когда первые ученые-энтузиасты еще только съезжались со всей страны в Новосибирск, да и генетика формально оставалась в статусе «лженауки». Мы попросили Владимира Константиновича рассказать про те первые годы возрождения отечественной генетики.

– Владимир Константинович, как же так получилось: в СССР продолжается торжество «лысенковщины», генетику власть отказывается признавать настоящей наукой, но в новосибирском Академгородке возникает целый Институт цитологии и генетики?

– Действительно, в тот момент Лысенко был еще в фаворе, Хрущев к нему прислушивался и в генетику не верил. Но свою роль сыграли наши физики, руководившие советским атомным проектом – академик Курчатов и его коллеги. Им необходимо было изучить воздействие, которое оказывает радиация на живые организмы, определить безопасные дозы облучения. Учитывая, что многие последствия проявляются и в последующих поколениях, решить эту проблему без генетических исследований было невозможно. Поэтому Хрущеву нехотя, но пришлось пойти на создание в структуре Сибирского отделения Академии наук СССР Института цитологии и генетики. Но жизнь у института в первые годы была непростой.

Директор-организатор, тогда член-корр АН СССР Николай Петрович Дубинин, был через два года  уволен. Его преемник – Дмитрий Константинович Беляев – несколько лет работал в статусе «исполняющего обязанности», в институт постоянно приезжали ревизии, а Хрущев во время каждого визита в Академгородок поднимал тему о закрытии ИЦиГ.

И Лаврентьеву приходилось проявлять чудеса дипломатии, чтобы спасти нас. Так что свободно мы вздохнули впервые лишь после отставки Хрущева, когда Лысенко был смещён со своих постов, а табу на генетику окончательно снято.

– Вернемся к 1950-м годам. Как для Вас началась работа в ИЦиГ?

– В то время Николай Петрович Дубинин еще работал в московском Институте биофизики на улице Профсоюзной, где у него была лаборатория радиационной генетики. А возле здания этого института стоял небольшой домик, на котором повесили табличку «Институт цитологии и генетики СО АН». Именно в этом домике Дубинин осуществлял набор первых сотрудников в новый институт. К нему и пришла наша группа пятикурсников биолого-почвенного факультета МГУ с целью устроиться на работу. Николай Петрович с нами побеседовал, сразу распределил по лабораториям и написал Михаилу Алексеевичу Лаврентьеву письмо с просьбой зачислить нас в Сибирское отделение Академии наук, в Институт цитологии и генетики. Согласование было относительно недолгим, и уже в мае 1958 года я приехал в Новосибирск.

– Насколько мне известно, в создаваемый Институт потянулись не только вчерашние студенты, но и ученые, которые до «лысенковщины» уже успели многого добиться на этом поприще.

– Да, это так, в Институт приехало немало ученых, входивших до войны в знаменитые школы советских генетиков – «кольцовскую» (в Москве) и «вавиловскую» (в Ленинграде).  Но после 1947 года они были отлучены от науки. Например, Юрий Петрович Мирюта ряд лет был вынужден работать бригадиром в одном из колхозов. Или Пётр Климентьевич Шкварников, заместитель Дубинина, первым приехавший в Новосибирск для организации работы на месте будущего института. Известный советский генетик, в 1939 году ставший заместителем директора Института генетики АН СССР Вавилова, после войны (а он всю войну провел на фронте) был направлен председателем колхоза в Крыму. Зоя Сафрониевна Никоро, много лет занимавшаяся наукой под началом С.С. Четверикова, почти десять лет была вынуждена работать сначала педагогом-воспитателем в детском туберкулезном санатории, а затем пианисткой эстрадного оркестра ресторана «Голубой Дунай» в Одессе. Что далеко ходить, и сам Дубинин после печально известной августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года несколько лет был вынужден заниматься орнитологией, к которой раньше он почти не имел отношения.

Для этих ученых, как и для многих, кого я не упомянул, работа в нашем институте стала единственным возможным путем для занятий генетикой.

– Какими Вам запомнились первые годы работы в Новосибирске?

– Когда я сюда приехал, Академгородка, как такового, еще не было. Тогда все Сибирское отделение базировалось в одном здании на Советской, 20, где на каждый институт приходилось несколько комнат. Впрочем, и сотрудников было не так уж много. К примеру, в нашем институте числилось тогда человек сорок-пятьдесят, но половина еще дорабатывала на прежних местах работы, и в Новосибирск к тому моменту переехало не более двадцати сотрудников. Что интересно, мы не только работали вместе, но и жили все в одном общежитии. Я помню, что Лаврентьев снял для этих целей одно из зданий в районе известных в городе «обкомовских дач». Там мы и поселились, по несколько человек в комнате, причем, все перемешались, генетики жили с экономистами, физики с химиками… В результате мы постоянно общались друг с другом, учились друг у друга. Доходило до смешного, когда наши соседи по комнате, экономисты, в время одной из перепалок стали обмениваться биологическими терминами: «Ах, ты, гомозигота», «От гетерозиготы слышу». Ну а если серьезно, то Лаврентьев сознательно стимулировал это смешение ученых из разных наук. Так создавалось то уникальное научное сообщество Академгородка, которое стало основой для превращения его в уважаемый во всем мире научный центр. Центр, где многие результаты получены в результате мультидисциплинарных проектов, на стыке наук.

– А параллельно с формированием этого сообщества шло и строительство самого Академгородка…

– Строительство шло довольно быстро, потому что Лаврентьеву удалось добиться от Хрущева привлечения военных строителей по линии Министерства среднего машиностроения. В сферу этого ведомства входил ряд серьезных проектов, включая атомный и космический, так что они умели быстро возводить самые большие и сложные объекты. Но для нас новоселье несколько затянулось. Хотя ИЦиГ был в числе первых десяти институтов, ставивших «первую очередь» строящегося Академгородка. И нам выделили площадку на будущем проспекте Лаврентьева, там даже стояла табличка с названием института. Но осенью 1958 года нашу табличку сняли, это был еще один «привет» от сторонников Лысенко. На том месте построили Институт катализа, а мы еще некоторое время ютились «по квартирам». Порой в буквальном смысле слова.

– Это как?

– Одновременно со зданиями институтов шло строительство жилых домов на Морском проспекте. Хотя это сейчас проспект, а тогда это была скорее просека в лесу, на которой возводили дома. Мы тоже участвовали в его создании – сажали после работы возле домов березы, многие из которых растут до сих пор.

А в самих домах некоторые подъезды отдавали под размещение лабораторий институтов, чьи корпуса еще не были достроены. И на протяжении нескольких лет ряд лабораторий Института цитологии и генетики проработал в доме, где позже находился магазин «Альбумин», выходило по квартире на лабораторию.

Конечно, там поместились далеко не все, в ИЦиГ к 1959 году работало уже около двухсот человек. Другие наши лаборатории разместили в уже построенных институтах: часть – в Институте гидродинамики, часть – в Институте автоматики и так далее. И только в начале 1960-х годов мы, наконец, получили в свое распоряжение здание, которое по сей день является главным корпусом Института цитологии и генетики.

– Вы говорили о том, что первоначально задачей Института было определить безопасные дозы радиационного облучения. Как она была решена?

– Радиационная генетика стала одним из главных направлений работы института с момента его создания. Тем более, Дубинин и раньше занимался этой темой в Институте биофизики. Саму лабораторию радиационной генетики возглавил известный представитель ленинградской школы генетиков Юлий Яковлевич Керкис. Они впервые смогли обнаружить дистанционный эффект радиации у млекопитающих. Тогда же удалось установить минимальную дозу облучения (10 рентген), которая способна вызвать мутации в клетках человека. В сентябре 1960 года эти данные были представлены Научному комитету ООН и легли в основу определения порога радиационной безопасности. Эти данные не утратили актуальности и сейчас. Современный человек часто взаимодействует с радиационным излучением – во время полетов на самолете, прохождения рамок металлодетектора и т.п. И то, что эти контакты не ведут к болезням и мутациям, – заслуга новосибирских генетиков, определивших пределы безопасного воздействия радиации на организм. Но, что не менее важно, за эти годы были сформированы лаборатории и по другим основным направлениям генетики на тот момент. И Дмитрию Константиновичу Беляеву вместе с коллегами удалось доказать, что польза государству от генетики заключается не только в вопросах радиационной безопасности. Так удалось сохранить институт, который стал одним из центров возрождения генетики как науки в нашей стране. Хотя это было очень непросто, и в первые годы весь коллектив находился в довольно «подвешенном состоянии». Все эти проверки, инспекции, давление со стороны лысенковцев, конечно, нервировали. Но мы работали, стараясь не оглядываться на трудности. Надо сказать, этим духом была пропитана атмосфера не только ИЦиГ, а всего Академгородка. И это оказалось лучшей стратегией для его развития.

Метод магнитно-резонансной томографии считается довольно точным и  повсеместно используется в медицине, но всё же у него есть существенные ограничения по чувствительности. Получаемый сигнал реально усилить в десятки тысяч раз, что позволит наблюдать недоступные ранее процессы. Подобные способы уже применяются в медицине, но стоят очень дорого — удешевить процедуру пытаются ученые Международного томографического центра СО РАН.

МРТ основано на принципе ядерного магнитного резонанса (ЯМР). Дело в том, что организм человека больше чем на половину состоит из воды и, как следствие, из водорода. Атом водорода содержит протон, который имеет магнитный момент (спин) и меняет свою пространственную ориентацию в том числе при внешних радиочастотных импульсах. Иными словами, при воздействии на исследуемую область электромагнитным излучением часть протонов меняет свой магнитный момент на противоположный, а потом возвращается в исходное положение. В это время система сбора данных ЯМР томографа регистрирует положение в пространстве и изменение состояния спинов атомов водорода.

«К сожалению, только 1 из 10 000 спинов ориентирован таким образом, чтобы давать регистрируемый сигнал ЯМР. Остальные же попросту бездействуют, поэтому мы пытаемся использовать поляризацию параводорода — одного из спиновых изомеров молекулы водорода. Сам по себе параводород не дает сигнала ЯМР — это происходит только при его ведении в реакцию, то есть когда нарушается магнитная эквивалентность атомов водорода. Поместив такую поляризованную систему в организм перед диагностикой, можно добиться повышения интенсивности сигнала МРТ», — рассказывает старший научный сотрудник МТЦ СО РАН кандидат химических наук Кирилл Викторович Ковтунов.

Для поляризации ученые изначально применяли гомогенные системы — когда катализатор и реагирующие вещества (субстрат и параводород) находятся в одной (жидкой) фазе. В качестве гомогенного катализатора специалисты используют комплекс металла, на котором и активируется параводород. Однако проблема системы состоит в том, что отделить гомогенный катализатор от поляризованного продукта практически невозможно, а «отправить» фазу в организм в «чистом» виде нельзя: металл зачастую токсичен для человека.

Тогда сибирские ученые применили гетерогенные каталитические системы, где катализатор и поляризуемый субстрат (биомолекула) находятся в разных фазах, а значит, их несложно отделить друг от друга.

В итоге специалисты МТЦ СО РАН впервые в мировой практике смогли использовать нанесенные металлические катализаторы для получения гиперполяризованных веществ с помощью гетерогенного гидрирования (то есть присоединения) параводородом.

«Следующим этапом является перенос или получение поляризации на биологически активных молекулах за счет использования параводорода и подходящих методик: биомолекулы как раз можно будет «увидеть» с помощью МРТ. Это существенно расширит не только применимость метода, но и позволит получить новую фундаментальную информацию о процессах, проходящих в живом организме. К биомолекулам относятся биологически «приемлемые» вещества, уже имеющиеся в организме: метронидазол, никотинамид, этанол и т.д. При естественных содержаниях мы никогда их не увидим — не хватает чувствительности метода. Так что в конечном итоге наша задача — создать контрастные вещества нового поколения», — добавляет Кирилл Ковтунов.

Подобная разработка может использоваться и при МРТ легких: они содержат мало жидкости, а значит, и «сигнализирующих» протонов.

Для такого МРТ ученые по всему миру пытаются поляризовать благородные газы — гелий, ксенон — с помощью метода оптической накачки (он заключается в спиновом обмене между благородными газами и рубидием, поляризованным за счет лазерного излучения). Правда, это очень дорого: получение одного литра поляризованного ксенона стоит порядка 200 долларов, гелия — 3 000. Сибирские ученые считают, что технология может работать и на основе дешевого параводорода.

«Для этого можно взять газ пропилен, добавить к нему параводород и гетерогенный катализатор, а на выходе получить пропан — это обычная реакция гидрирования. Поляризованный пропан — газ, который позволяет визуализировать методом МРТ любые свободные пространства, включая легкие. Надеюсь, относительно скоро мы выйдем на клинические приложения и заменим дорогой метод оптической накачки нашим», — заключает исследователь.

Данные исследования поддержаны грантом РНФ 17-73-20030 «Повышение чувствительности и расширение применимости медицинской МРТ за счет использования поляризованных биомолекул».

Алёна Литвиненко

Тема круглого стола, который недавно провел в Российской академии наук Комитет Госдумы по образованию и науке, была сформулирована широко и общо: “Правовое обеспечение научной и научно-технологической деятельности в Российской Федерации: состояние, проблемы, перспективы развития”. Но обсуждался на этом мероприятии в основном один важный закон - о науке.

Однако в начале разговора председатель комитета Вячеслав Никонов посвятил некоторое время еще более животрепещущему вопросу - изменениям, которым Правительство РФ вдруг решило подвергнуть поправки к закону о РАН, в феврале нынешнего года внесенные на рассмотрение Госдумы Владимиром Путиным и уже принятые нижней палатой парламента в первом чтении. Об этой странной истории в последнее время было много разговоров. Научное сообщество возмутило покушение чиновников на право РАН согласовывать вопросы реорганизации и ликвидации научных учреждений.

Как известно, профильный комитет выступил на стороне ученых и высказался против предложенной правительством правки президентских поправок. В. Никонов подтвердил, что позиция депутатов неизменна. Более того, по словам парламентария, на самом высоком уровне удалось достигнуть договоренности, что за академией будет закреплено право согласовывать решения о реорганизации и ликвидации “всех федеральных государственных научных организаций, которые не подведомственны структурам, находящимся в прямом подчинении президента страны”. Глава РАН Александр Сергеев такой подход поприветствовал.

Говоря про закон о науке, В. Никонов напомнил, что хотя документ разрабатывается с 2014 года, участники процесса пока даже “не нашли ответ на самый принципиальный вопрос, какой должна быть система законодательного регулирования научной и инновационной деятельности”.

- Мы имеем в научной сфере пестрое законодательное поле, - пояснил председатель комитета. - Помимо базового закона, принятого еще в 1990-х годах, есть специализированные: о Российской академии наук, об МГУ и Санкт-Петербургском госуниверситете, технологических долинах. А вот закон об образовании - комплексный: он включает в себя все законодательные акты данной сферы, которые были изданы до его принятия.

 Законопроект о научной и инновационной деятельности, который был подготовлен профильным министерством, не отвечает на вопрос, один или множество законов по науке необходимо иметь, подытожил В. Никонов.

А вот первый заместитель министра науки и высшего образования академик Григорий Трубников считает, что закон, в принципе, готов. Григорий Владимирович отметил, что текущая редакция нового закона имеет тесную связку с госпрограммой научно-технологического развития страны, а также со Стратегией научно-технологического развития.

- Законопроект закрепляет новую модель взаимоотношений исследователей и государства путем создания системы стимулов для научного сообщества, которая обеспечит его заинтересованность в решении актуальных для российского и международного сообщества задач, - сообщил Г. Трубников.

По его словам, документ претерпел долгую и сложную эволюцию, был обсужден на различных площадках и усовершенствован путем внесения правок и изменений. В течение 2018 года закон должен быть окончательно доработан и в 2019 году внесен в правительство.

А ведь другие участники встречи этого оптимизма не разделили. Депутаты Госдумы и эксперты из разных ведомств отмечали, что претензий к документу очень много. Одним словом, это поле еще пахать. Заместитель председателя Комитета по образованию и науке Геннадий Онищенко заявил о том, что необходимо вернуться назад, к созданию организационного механизма, который обеспечит комплексный подход к правовому регулированию научной, научно-технической и инновационной деятельности. Должно быть, в частности, принято решение о подготовке параллельно с базовым законом еще одного - о внесении изменений в законодательные акты, которые он затронет.

- Законопроект разработан в парадигме 2013 года, он не учитывает новых реалий, - отметил заместитель президента Академии наук член-корреспондент РАН Владимир Иванов. - Основной упор делается на формально-бюрократические механизмы. Не предусмотрено создание современной системы управления исследованиями. Не учтены результаты реформирования РАН, не определен статус академии. Такой документ не в состоянии обеспечить динамичное развитие науки и инновационной сферы. Однако ситуация такова, что если мы срочно не примем меры по ликвидации технологического отставания от лидеров, то рискуем не только потерять научно-технологический сектор, но и поставить под вопрос обеспечение обороны и безопасности страны.

Поскольку каждый сегмент научно-технической комплекса живет по своим правилам, В. Иванов предложил “не ремонтировать то, что работает”, а при наличии базового закона регулировать отдельные сферы разными нормативными актами. Это даст возможность настраивать нужные детали, не трогая базу.

Заместитель президента РАН выступил с инициативой создать совместную рабочую группу Комитета по образованию и науке и академии по формированию новой концепции базового закона.

- Да, надо, по-видимому, возвращаться к концепции, - согласился Вячеслав Никонов. - Новое руководство министерства может предложить новые подходы.

Глава комитета заявил, что нельзя недооценивать и предложенный президентом законопроект о внесении изменений в закон о РАН, которые, как он надеется, будут приняты уже в ходе весенней сессии. Эти поправки повышают статус академии и ставят ее в центр научно-технической политики, подчеркнул В. Никонов.

Подводя итоги обсуждения, он отметил: “На сегодняшнем заседании найдена, вероятно, окончательная формула нового закона о науке - “формула Онищенко - Иванова”, суть которой состоит в создании базового закона о науке, вокруг которого будет сгруппирован ряд законодательных актов, регламентирующих деятельность научных институтов”.

Надежда Волчкова

Еще в советские годы среди жителей Новосибирска ходили страшные слухи о высокой радиации в Академгородке. Обычно это были истории про иностранные делегации, потрясенные местным радиоактивным фоном. Дескать, приехав в Академгородок, иностранцы включали дозиметры, после чего в спешном порядке оттуда убегали. Мол, счетчики просто «зашкаливало». В качестве источника радиации назывался (как нетрудно догадаться) Институт ядерной физики СО РАН. Легенды о страшном радиационном фоне Научного центра были достаточно живучи, словно волшебные сказки. Варьировала только национальная принадлежность иностранных гостей: по одним рассказам (которые удалось услышать мне) это были японцы, по другим – немцы.

Впрочем, одним Академгородком дело не ограничилось. В настоящее время такие же слухи ходят и про весь Новосибирск. Якобы он бьёт рекорды по количеству онкологических заболеваний, что напрямую увязывают с «высоким уровнем» радиации. Поскольку в Новосибирске расположены предприятия, связанные с переработкой радиоактивных отходов, то именно их считают главными виновниками неблагоприятной обстановки. Общую картину усиливают такие детали, как ядерные могильники, будто бы расположенные вблизи города и заражающие подземные водные источники. Сюда же добавляются рассказы о радиоактивных отходах, якобы собранных с территории вредных предприятий и разбросанных по некоторым дачным участкам. Нельзя, конечно, сказать, что эти истории распространяются сознательно и с умыслом. Нет, вопрос упирается в психологию. Просто радиация – очень болезненная тема для многих из нас. И чаще всего любой панический слух воспринимается  людьми с большим доверием.

А что же думают по этому поводу специалисты? Совсем недавно наш город посетил как раз такой специалист – главный популяризатор атомной науки и ядерных технологий, преподаватель Санкт-Петербургского государственного технологического института Андрей Акатов. Одна из его лекций была посвящена вопросам радиационной безопасности, где, в частности, специально упоминался и наш Новосибирск.

Как выяснилось, слухи о радиационной опасности несколько преувеличены. Причем, касается это не только Новосибирска, но и общей ситуации по стране. Самое интересное, что доля техногенных источников, по словам Андрея Акатова, крайне мала. Все атомные станции, все последствия радиационных аварий, все ядерные взрывы дают всего лишь 0,3%  в общей структуре коллективной дозы облучения.

«Если взять отдельно взрывы от ядерных аварий, то это будет только пять сотых процента», - уточнил Андрей Акатов. То есть в реальности техногенные источники существенного вклада в нашу дозу не вносят.

Существенный вклад в дозу облучения дает нам сама природа – до 80 процентов и более. Половина всей дозы приходится на радон. К этому добавляется излучение, идущее от радиоактивных веществ, находящихся в земле. Своею лепту вносит и космическое излучение. Также мы получаем дозу от пищи и воды, а также от содержащегося в организме калия (К-40). Интересно, что немалую роль в облучении человека играет современное медицинское оборудование – до 15 процентов (ФЛГ, компьютерная томография и тому подобное). Это, как нетрудно заметить, существенно больше того, что мы получаем от техногенных источников.

Если говорить конкретно по Новосибирской области, то, согласно радиационному паспорту за 2016 год, на природные источники здесь приходится более 89% от коллективной дозы облучения. Только на радон приходится более 56 процентов. Внешнее гамма-излучение составляет 16,5%, космическое излучение – около 10%, пища и питьевая вода – около трех процентов, К-40 – более четырех процентов. Показательно, что чуть более 10% дает нам медицинское оборудование, и его доля, судя по всему, будет только увеличиваться в связи развитием материально-технической базы для медицинских исследований. Что касается техногенных источников, то их доля не дотягивает и до половины процента. То есть реальная картина, если верить специалистам, совершенно не отражает наших панических настроений. Деятельность предприятий, использующих источники ионизирующего излучения, вносит ничтожный вклад – всего 0,03 процента. Поэтому говорить о том, будто Новосибирск, где сосредоточена основная масса предприятий, создает какой-то избыточный радиационный фон, невозможно. Во всяком случае, специалисты такого не выявили.

«Как вы можете видеть, - комментирует Андрей Акатов, - никакой опасности здесь нет». В частности, жители Санкт-Петербурга, в центре которого работает ядерный реактор, получают от техногенных источников в два раза более высокую дозу облучения, чем жители НСО. Но и она также ничтожна в общей структуре и не дотягивает до одного процента.

Что касается уровня самой дозы, то ее величина для Новосибирской области составляет 4,06 мЗв. Много это или мало? Как объяснил Андрей Акатов, необратимые изменения в организме начинаются со ста мЗв. «Ниже ста миллизивертов мы не можем заметить вообще никаких изменений в организме, включая и увеличение уровня онкологических заболеваний. А здесь доза, как вы видите, в 25 раз ниже критического уровня».

Еще одно интересное замечание, касающееся радиационной опасности, будто бы исходящей от атомных электростанций. Дело в том, что обычные ТЭС способны также «подбросить» нам заметную дозу радиации, о чем не все будут догадываться. Радионуклиды, по словам Андрея Акатова, концентрируются в золах тепловых станций и потом попадают в окружающую среду. Кроме того, есть угольные разрезы, далеко небезопасные с точки зрения радиации, и потому в реальности вполне может оказаться так, что выбросы с угольных станций буду превышать выбросы с АЭС. В этом плане нельзя категорически утверждать, что угольная энергетика  - в отличие от атомной энергетики - абсолютно безопасна с точки зрения влияния на дозу облучения. Кроме того, при плохо налаженной очистке газов тепловые станции могут выбросить в атмосферу очень большое количество опасных микрочастиц, способных забить наши легкие и вызвать тяжелые заболевания.

В общем, следуя полученной информации, преувеличивать опасность атомных реакторов и предприятий, работающих с ядерными отходами, не стоит. Здесь важно понять, что уровень контроля в сфере атомной энергетики в нашей стране высочайший -  намного выше, чем на тепловых станциях. При этом обращение с радиоактивными отходами подчинено у нас строжайшим регламентам, направленным на исключение малейшей опасности. «Честно говоря, - отметил Андрей Акатов, - я не знаю другой отрасли, которая бы так строго относилась к своим отходам. Поэтому мы гарантируем, что радиоактивные отходы - в течение всего срока их опасности – не выйдут за пределы места захоронения. Со временем они, разумеется, распадутся, и на этом месте будет обычный холм, поросший деревьями и зеленой травой».

Олег Носков

Зарубежные и российские археологи предлагают принять ряд мер, критически важных для защиты археологических памятников Арктики от дальнейшего разрушения под действием глобального потепления, передает пресс-служба Российского научного фонда.

"Человек не в состоянии противостоять природным процессам, однако, нельзя равнодушно наблюдать за утратой ценнейшей информации. Текущее состояние Арктики ясно показывает, что мы оказались плохо подготовлены к тому, что природа одномоментно оказывает воздействие на тысячи археологических памятников по всему миру", — заявил Владимир Питулько из Института истории материальной культуры РАН в Санкт-Петербурге.

Многие известные памятники культуры и просто интересные природные объекты сегодня находятся под угрозой исчезновения из-за растущей перенаселенности Земли, глобального потепления и ряда других факторов, связанных с человеческой деятельностью.

К примеру, эксперты ЮНЕСКО считают, что в ближайшие десятилетия часть знаменитых истуканов на острове Пасхи может быть "смыта" в море, а многие стоянки древних людей, спрятанные под толщей вечной мерзлоты в Сибири и на Аляске, могут опуститься на дно моря, если Арктика продолжит таять, а уровень океана не перестанет расти.

Питулько и его коллеги попытались подсчитать, как много подобных памятников культуры бесследно исчезнет в ближайшие десятилетия, если власти полярных стран – России, Канады, США, Норвегии и Дании – не будут предпринимать никаких мер по их спасению.

"Мы проанализировали почти полсотни статей и докладов, посвященных исчезающим или уже исчезнувшим памятникам Арктики. Культурное наследие заполярья – это неотъемлемая часть общего культурного наследия нашей планеты, при этом превосходящая по информативности памятники прочих регионов", – продолжает ученый.

В общей сложности ученые насчитали свыше 179 тысяч исторических и культурных памятников, разбросанных по территории примерно в 12 миллионов квадратных километров. Большая часть из них расположена в Норвегии и Аляске, и многие из них находятся в крайне уязвимых уголках местности – на берегах моря, на склонах холмов или в пойме рек.

Как показал анализ их состояния, многие уникальные находки, к примеру, стоянка людей каменного века в низовьях реки Яны, в том числе украшения из слоновой кости, сейчас находятся под угрозой уничтожения из-за таяния вечной мерзлоты, участившихся потопов и прочих последствий глобального потепления.

Спасение остатков этой стоянки и прочих памятников культуры, по словам Питулько и его единомышленников, будет  возможно только в том случае, если все арктические державы создадут глобальную систему мониторинга за их состоянием, и подключат местных жителей к этим наблюдениям. Россия в этом отношении может стать лидером, так как в нашей Арктике живет заметно больше людей — около трех миллионов человек, чем в заполярных регионах остальных стран.

Вдобавок, большое число памятников говорит о том, что все эти объекты будет невозможно защитить, что должно побудить ученых изучить эти следы пребывания человека в заполярье и отобрать самые интересные и значимые из них для дальнейшей защиты от уничтожения. Подобные меры, как подчеркивают археологи, нужно предпринять прямо сейчас, так как масштабы разрушений будут стремительно расти по мере роста температур в Арктике.

Работа поддержана грантом Российского научного фонда (РНФ) и опубликована в журнале ANTIQUITY.

Что такое "идиом", чем говор отличается от диалекта, на каком языке говорят русины... Об этом и многом другом рассказал на своей лекции «География русских диалектов» (прочитанной в рамках проекта «Публичные лекции в ИЦиГ») известный новосибирский ученый-лингвист Сергей Николаев. И для начала предложил «договориться о терминологии».

Каждый из нас в общении оперирует своим уникальным набором слов: любимыми выражениями, устойчивыми фразами, словами-паразитами и тому подобное. Лингвисты называют этот набор – идиом. И несмотря на то, что у каждого он свой, обычно внутри единого сообщества – города, села, другого анклава – люди не чувствуют разницы между идиомами собеседников и считают, что они говорят одинаково. Это и есть диалект (или говор), присущий данному небольшому региону. Различия между диалектами и являются одним из объектов изучения для ученого-лингвиста, в частности, позволяя нанести на карту ареалы распространения сходных говоров-диалектов. Что, в свою очередь, позволяет прийти к весьма интересным выводам.

– При этом надо учитывать, что с позиций лингвистики и социолингвистики (где люди сами определяют границы распространения говоров, опираясь на свои ощущения) эти ареалы могут не совпадать, – подчеркнул Сергей Львович.

А дальше начинает происходить интересный процесс: если (несмотря на фактические различия в произношении) две общности считают, что их говор «родственный», то со временем эти различия начинают уходить и диалекты реально сближаются. Лингвисты называют этот процесс конвергенцией. Бывает и обратное явление – дивергенция, когда, говорящие на сходных говорах анклавы начинают считать друг друга чужаками, и с течением времени в их вариантах говора становится все больше различий. Так исторические и, в чем-то даже, психологические факторы оказывают влияние на развитие языка. И одновременно лингвистические процессы выступают отражением процессов исторических.

Для иллюстрации этого процесса лектор обратился к древней истории восточных славян. Когда образовалась Киевская Русь, вместе с объединением входящих в нее племен (славий) – кривичей, вятичей, радимичей и др. в единый русский народ, у них начался процесс конвергенции племенных языков-диалектов. В результате сформировался некий восточнославянский языковой континуум, внутри которого не было резкого перехода между разными говорами.

Затем, к XVI–XVII векам образовались четыре новые группы диалектов внутри русского языка: северорусская, южнорусская, белорусская и украинская. Что тоже соответствовало историческим процессам, протекавшим на этих территориях в указанное время (к примеру, белорусские диалекты развивались на территориях, попавших под контроль Великого княжества Литовского и утративших тесную связь с другими русскими землями).

Различие украинского и южнорусского диалектов проистекает из последствий ордынских нашествий, после которых восточная часть нынешней Украины практически обезлюдела. И ее последующее заселение шло в основном из западных областей (Галичина и проч.), где население до того тесно контактировало с носителями других языков, что не могло не сказаться на развитии украинского диалекта.

– И по сей день, если взять и свести между собой бабушек из архангельского и курского села и предложить им обсудить хозяйственные вопросы, то есть вероятность, что они с трудом будут понимать друг друга, хотя обе будут говорить на русском языке, – отметил Николаев.

В результате, сегодня мы уже имеем несколько самостоятельных языков, которые имеют общее происхождение. А сложись история по-другому, появись в средние века на территории России не один (в Москве), а два (например, в Новгороде и Курске) центра образования государства, то и вместо одного русского языка было бы два его варианта – южный и северный, которые сегодня жители этих государств воспринимали бы как самостоятельные.

Еще одна группа диалектов из этого континуума оформилась в так называемый русинский язык (характерно, что украинцы считают русинов частью своего этноса, но те настаивают на самостоятельности). Ареалы расселения русинов расположены в основном вне границ современной Украины (за исключением Закарпатья) в Польше, Словакии, Воеводине, что играет на пользу самостоятельного этногенеза русинов. Русинский диалект (точнее, несколько разных диалектов) отделился от русского «ствола» еще в XII веке и сегодня заметно от него отличается. И только отсутствие единой территории проживания мешает образованию на базе русинских анклавов еще одного восточнославянского народа.

– Но, несмотря на эти различия, мы по-прежнему можем говорить о сохранении единого восточнославянского языкового континуума, – уверен лектор. – Поскольку лингвистически это одно языковое пространство, со многими диалектами, разным произношением звуков и т.д.

И это единство с научных позиций опровергает все политические и идеологические построения о «глубокой пропасти» между русскими, украинцами и белорусами.

Но внутри этого континуума есть интересная особенность. В той его части, что приходится на изначальные территории проживания русского населения, сложно найти четкую границу между группами диалектов, где, скажем, южнорусский говор сменяется северорусским или украинским. Наоборот, есть своего рода «буферные территории», на которых отмечается смешение этих диалектов, плавный переход одной группы в другую.

Но, на территориях т.н. «нового заселения», куда русские поселенцы пришли после тюркской экспансии – Белгородская, Воронежская, Саратовская области – в местах смешения русского и украинского диалектов разница между ними чувствуется очень остро.

Как видим, изучение географического распространения диалектов может многое рассказать не только о фольклоре русского народа, но и о внутренних миграционных потоках, контактах с носителями других языковых групп и проч. Тем самым, дополняя картину отечественной истории новыми деталями.

Надо отметить, что на протяжении разных эпох отношение к диалектам и их изучению менялось. Дореволюционная наука уделяла им достаточно много внимания. Пик общественного интереса к народной речи  пришелся на середину XIX в.

– В свет вышли «Опыт областного великорусского словаря», где впервые были специально собраны диалектные слова, и «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля в 4 томах, также включающий большое число диалектных слов, – рассказал Николаев. – Материалы для этих словарей активно помогали собирать любители российской словесности. Журналы, губернские ведомости того времени из номера в номер публиковали различного рода этнографические зарисовки, диалектные описания, словарики местных речений.

Это, к слову, было общеевропейской тенденцией. Например, в школах ряда французских провинций введен факультатив по родному диалекту, отметка за который ставится в аттестат. В Германии и Швейцарии вообще принято литературно-диалектное двуязычие и постоянное общение на диалекте в семье.

В ХХ веке ситуация в нашей стране кардинально поменялась. Связано это было с политикой коллективизации, когда провозглашался отход от «старого деревенского мира к новому – колхозному». Этот «отход» проявился в целенаправленной ломке традиций деревенской жизни, которые были тесно связаны с фольклором и, соответственно, говорами, присущими тем или иным регионам. Целое поколение сельских жителей, сознательно отказывалось от своего языка. Но это вовсе не означало, что им автоматически удалось овладеть литературным русским языком. Скорее, это привело к падению языковой культуры в обществе, некоторому обеднению языка. И до сих пор отношение к говору в обществе остается двоякое: люди не могут до конца избавиться от употребления диалектных слов и особенностей произношения, но часто стыдятся этих особенностей своей речи. Хотя можно относиться к говору как своей «малой языковой родине», отражающей историю своей семьи, ее традицию. И взять на вооружение практику наших образованных соотечественников XIX века, которые в городском обществе использовали литературный русский язык, но в кругу семьи или, общаясь с крестьянами, легко переходили на принятый в родных местах говор. И не видели в этом ничего зазорного.

Наталья Тимакова

В конце мая президент США Дональд Трамп поставил свою подпись на документе, который дал всем гражданам США т.н. право на попытку — теперь неизлечимо больные могут получать доступ к лекарствам, еще не прошедшим все стадии клинических испытаний и не получившим одобрения Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA). Речь идет о больных, которые уже исчерпали все имеющиеся возможности для лечения на данный момент. А какие возможности есть у российских пациентов для доступа к незарегистрированным препаратам.

Трамп не то чтобы шокировал страну своим поступком. В США уже давно миновали времена «Далласского клуба покупателей», и «правом на попытку» последние годы можно было воспользоваться на территории 40 штатов, а еще 10 продолжали размышлять о том, не ввести ли подобный закон и у себя. Так что президент США, 30 мая подписав федеральный закон, закрепил уже преобладающий подход на федеральном уровне.

Что именно значит появление федерального закона для штатов? Как говорит директор Фонда изучения США имени Франклина Рузвельта при МГУ Юрий Рогулев, законы, принятые федеральными властями США, имеют преимущество над местными, хотя их и не отменяют: «Если там есть серьезные расхождения, то законы штатов приводятся в соответствие с федеральным законом. Если таких законов нет, начинает действовать федеральный закон». Так что теперь «право на попытку» распространилось, во-первых, на те штаты, что не успели ввести его самостоятельно.

Как это работает

Там, где «пробовать» уже можно, процедура выглядит так: решивший воспользоваться своим правом пациент просит своего врача рассмотреть варианты экспериментального лечения, и после консультаций врач может обратиться к производителю с соответствующей просьбой.

На сайтах Конгресса и Белого дома подчеркивается, что новый закон открывает доступ «к определенным незарегистрированным, экспериментальным лекарствам» больным в терминальных состояниях, если они уже исчерпали все доступные в США средства лечения и не имеют возможности участвовать в клинических испытаниях лекарственных препаратов. Единственное условие — лекарство должно пройти первую фазу клинических испытаний.

В ходе первой фазы проверяется безопасность препарата, делается это на небольших группах добровольцев — до 100 человек. На второй фазе изучается эффективность дозы, и участников становится до 300 человек, а на третьей их число исчисляется уже тысячами, где сравнивают эффективность лекарства с плацебо и стандартным лечением, а также регистрируют побочные эффекты.

Производители должны будут уведомлять FDA о каждом случае использования их экспериментальных лекарств в рамках Right to Try. FDA должно будет ежегодно на своем сайте размещать отчет по применению закона. При этом закон защищает от ответственности производителей и врачей, выписывающих препарат. Если они не согласны с желанием пациента, то могут воспользоваться своим «правом на отказ», зашитым в новый закон.

За и против

«Пациенты, которые неизлечимо больны, не должны ездить из страны в страну в поисках нужного средства, я хочу дать им шанс получить его здесь, дома», — приводятся на сайте Белого дома слова президента США.

В них кроется ссылка на уже довольно распространенную практику. Сторонники инициативы Right to Try приводят в пример техасского врача Ибрахима Делпэссенда, который с 2015 года помог около 200 пациентам с последними стадиями нейроэндокринного рака (к ним, например, относится рак поджелудочной железы) получить доступ к лекарству, которое не получило одобрение на территории США, но в течение 15 лет использовалось в европейских странах. Впоследствии это лекарство было одобрено FDA, но на это потребовалось 2,5 года, которых у пациентов Дэлпэссенда могло и не быть.

Как также отмечают сторонники подхода Right to Try, участвовать в клинических исследованиях новых препаратов могут только около 3% пациентов на последних стадиях болезни, а на так называемый ранний доступ (compassionate use) — программы производителей, по которым новые экспериментальные препараты предоставляются из соображений гуманности нуждающимся пациентам, которые не могут участвовать в клинических испытаниях из-за своего местонахождения, состояния или возраста, — могут рассчитывать только около 1,2 тыс. человек в год. При этом, по данным все тех же активистов, каждый год умирает больше миллиона американцев, страдающих от болезней в терминальных стадиях.

По мнению Романа Иванова, вице-президента по разработкам и исследованиям биофармацевтической компании «Биокад» (BIOCAD), то, что сейчас сделали в Америке, приняв закон о «праве на попытку», — пошли еще дальше, чем система раннего доступа: «Пациенты могут получить доступ к лекарствам вне программы раннего доступа, а по усмотрению врача. Хорошо это или плохо — это другой вопрос. В принципе если есть четкий критерий, в каких случаях считать ситуацию безнадежной, то пациентам это, конечно, во благо. Но должны быть четкие критерии, чтобы исключить случаи злоупотребления, а также трагические случаи, связанные с применением не до конца изученного препарата».

Противники «права на попытку» же отмечают, что большая часть лекарств, прошедшая 1-ю фазу клинических испытаний, все равно не получает в итоге одобрения FDA. И не потому, что агентство чересчур забюрократизированно или недобросовестно, а просто потому, что огромная доля лекарств в итоге оказывается неэффективна и даже вредна. Зачем давать отчаявшимся людям ложную надежду и позволять им тратить немалые деньги на то, чтобы сыграть в лотерею?

Дэвид Горски, медик и управляющий редактор портала Science-Based Medicine, предупреждает, что как минимум 85% лекарств, теперь доступных пациентам согласно «праву на попытку», будут не только бесполезны, но и вредны, а кроме того, будут стоить больному немалых денег.

«По сути, в законе Right to Try ответственность за пациента перекладывается на плечи врача или фармпроизводителя: пациенту предоставляется препарат, который производится только для проведения клинических исследований, не прошел необходимого одобрения регуляторными органами, а лечение не компенсируется страховыми компаниями, — считает член правления Российского общества клинической онкологии (RUSSCO), руководитель онкологического отделения противоопухолевой терапии ФГБУ ЦКБ Управления делами Президента РФ Дмитрий Носов. — Как врач я считаю, что этот подход должен контролироваться и быть ограничен рамками клинического исследования, должен продолжаться системный анализ безопасности препарата и его эффективности. А здесь ни пациент, ни врачи не имеют полной информации о препарате — он еще плохо изучен».

Как работают программы раннего доступа и есть ли такие в России

За границей программы раннего доступа работают в США, Канаде, Великобритании, Бельгии, Германии, Франции, Италии, Испании, Португалии, Австралии и Японии. Механизм таких программ, как правило, следующий: после завершения второй фазы клинических исследований производитель начинает завершающее, третье, исследование. Тогда же компании начинают готовить заявку на получение регистрации и в случае ее одобрения должны предоставить уже большую партию препарата к началу продаж. В результате образуется «окно», когда препарат уже есть, его эффективность и безопасность подтверждены, однако регистрации еще нет. Здесь и начинает работать «ранний доступ» (он же «расширенный», «временный», «индивидуальный»).

Лекарство после определенных процедур (решение врачебной комиссии, регистрация в программе, составление досье на пациентов и так далее) передается пациенту, который дал информированное согласие на употребление незарегистрированного препарата. При этом производитель не может впоследствии использовать данные об эффективности и безопасности препарата, основываясь на применении его пациентами в рамках программы раннего доступа.

У россиян тоже есть возможность получить доступ к незарегистрированным лекарствам, хотя ее нельзя назвать ни прямым аналогом раннего доступа, ни тем более «правом на попытку». «Это либо в клинических исследованиях, либо есть порядок, разрешенный для тяжелых пациентов по жизненным показаниям (ФЗ 61 „Об обращении лекарственных средств“), по которому, например, работают многие благотворительные фонды. Они привозят для своих подопечных незарегистрированные в России препараты из-за границы, — рассказывает исполнительный директор Ассоциации организаций по клиническим исследованиям (АОКИ) Светлана Завидова. — После консилиума врачей и по согласию пациента фонды или другие представители пациента получают разрешение Минздрава РФ на ввоз препаратов, доступных в других странах».

Кроме того, как говорит Роман Иванов, по ФЗ 61 невозможно получить доступ к экспериментальным лекарствам российского производства. «К сожалению, формулировки 61-го закона таковы, что это разрешение распространяется только на зарубежные лекарственные препараты, — объясняет Иванов. — Закон писался, когда у нас в принципе не было отечественных инновационных препаратов, и о возможности того, что будут российские препараты, которые будут нужны пациентам по гуманитарным причинам, никто не задумывался».

По его словам, фармацевтические компании в течение уже трех лет направляют предложения в Министерство здравоохранения и другие органы исполнительной власти, а также в Госдуму о внесении изменений в 61-й закон, чтобы как минимум процедура применения незарегистрированных препаратов в России по показаниям могла применяться и в отношении и отечественных инновационных препаратов, а как максимум — появился процесс рассмотрения и одобрения заявок на контролируемое применение незарегистрированных препаратов. «Сейчас это никак не регулируется: Минздрав выпускает разрешение, но что потом, каков результат применения незарегистрированного препарата для пациента, никто не знает и ответственности не несет», — говорит Иванов.

Фармпроизводители пытаются уже некоторое время повлиять на эту ситуацию: им выгодно сокращать время между началом разработки лекарства и его продажей. Так, согласно направленным в Минздрав предложениям «Биокада», можно либо внедрить механизм бесплатного предоставления пациентам незарегистрированных лекарственных препаратов российского и иностранного производства, либо воспроизвести в России программы раннего доступа, что представляет собой более сложную задачу, поскольку потребует серьезных изменений в законодательстве.

В сентябре 2017 года исследовательская компания MAR CONSULT провела опрос среди 350 врачей из 48 регионов РФ об их отношении к использованию незарегистрированных в России лекарств. Опыт применения программ раннего доступа в клинической практике есть только у 1/5 опрошенных врачей. При этом большинство респондентов (87%) положительно относятся к возможности использовать инновационные препараты, не зарегистрированные в России.

Что же касается еще более радикального «права на попытку», то, как считает директор Института экономики здравоохранения ВШЭ Лариса Попович, в России такой закон вряд ли может быть принят, хотя «может и изменить взгляд на вещи». «Сейчас активно начинает развиваться моделирование, заменяющее клинические испытания, плюс сейчас в мире вообще активно меняется все подходы и вся философия клинических испытаний, — говорит эксперт. — Например, компании объединяются и используют одних и тех же пациентов, тестируя разные препараты, влияющие на разные целевые элементы организма». Лариса Попович также отметила, что в России уже получены «очень хорошие результаты моделирования реакции белковых структур на те или иные химические элементы»: «Думаю, что это существенно ускорит поиск перспективных молекул, но не думаю, что доступ пациенты начнут получать уже после первого этапа испытаний, это слишком кардинально».

В ответ на запрос «Чердака» в Минздрав о том, обсуждаются ли в ведомстве подходы к доступу к лекарствам для российских пациентов, в Минздраве ответили, что «в настоящее время совместно с экспертным сообществом прорабатывается вопрос внедрения аналогичных норм в российском законодательстве», однако не уточнили, имется ли в виду доступ, аналогичный принятому сейчас в США или речь идет о предложениях по вводу программ раннего доступа.

Клинические испытания: как их найти врачам и пациентам

В России клинические исследования лекарственных препаратов должны быть одобрены Минздравом, а также этическими комитетами при министерстве и медорганизации, где будут проходить исследования. «Это проводится также в соответствии с ФЗ 61 и со стандартами так называемой надлежащей клинической практики GCP (международный стандарт этических норм и качества научных исследований, описывающий правила разработки, проведения, ведения документации и отчетности)», — рассказывает Роман Иванов. Он также отмечает, что «российские подходы к проведению клинических исследований гармонизированы с подходами, которые используются в Европе и США».

«На международные исследования разработчику препаратов очень сложно набрать участников, — говорит Дмитрий Носов. — Ему нужна большая когорта больных, популяция с одинаковым диагнозом, одинаковым молекулярным нарушением. Сейчас критерии селекции больных усложняются, так как разрабатываются препараты, которые воздействуют, например, только на определенное молекулярное нарушение, а оно встречается, скажем, только у 3% всех онкологических больных в мире. Чтобы понять, эффективен ли препарат, требуется набрать большое число больных, а это можно сделать только в рамках кооперированного исследования, в котором участвуют много стран и учреждений». По словам Носова, сейчас в России проводится около ста международных клинических исследований онкологических препаратов.

Светлана Завидова признает, что в России у пациентов могут быть проблемы с поиском информации о клинических исследованиях: «Непросто со стороны найти необходимую информацию, она достаточно специфическая. Есть, например, реестр разрешенных исследований, его ведет Минздрав. Если речь идет о международных исследованиях, то мы рекомендуем пациенту найти подробное описание в одном из международных реестров, самый подробный ведется в США».

Для помощи пациентам на сайте АОКИ есть специальный подраздел «Как найти клиническое исследование», где содержится информация о реестре Минздрава, также ссылки ведут на сайт Международного реестра клинических исследований Национального института здоровья США. «Если вам кажется, что вы нашли подходящее клиническое исследование, следующим шагом проверьте, идет ли оно в России, — предлагают в АОКИ. — Для этого попробуйте найти это исследование в реестре Минздрава России».

«Учитывая, что в нашей стране клинические исследования гораздо менее распространены, чем в США, то у наших пациентов, конечно, доступ к ним, к сожалению, ограничен, — отмечает Светлана Завидова. — И часто мы теряем шанс на участие в международных исследованиях из-за нашей разрешительной системы. Например, нужно набрать 1,5 тысячи пациентов, неважно из какой страны. И если в других странах пациенты на исследование уже набраны, а мы только получили разрешение, то поезд ушел».

Дмитрий Носов также напоминает, что Российское общество клинической онкологии совместно с Агентством клинических исследований запустило сервис, рассчитанный на врачей и пациентов по поиску клинических исследований. «Это онлайн-сервис, навигатор по направлению больных в клинические исследования, запущенный буквально две недели назад. Основным пользователем данного сервиса будет практикующий врач-онколог, но он в первую очередь создан для пациентов. С его помощью планируется расширить доступ пациентов к инновационным противоопухолевым препаратам, которые изучаются в рамках клинических исследований, проводимых в ведущих онкологических учреждениях на территории РФ».

Валерия Мишина

Французский историк Роже Шартье высказал интересное предположение насчет идейных вдохновителей Французской революции. «Не путает ли классическая традиция, - пишет он, - причины и следствия, когда утверждает, что Просвещение породило революцию? Не вероятнее ли другое: что Революция придумала Просвещение, желая доказать свое законное происхождение и ища свои корни в основополагающих текстах философов, для чего примирила их авторов, несмотря на бросающиеся в глаза различия, и сплотила их задним числом, представив инициаторами разрыва со старым миром?». По мнению историка, деятели Французской революции создали «теорию преемственности, которая является, прежде всего, попыткой оправдать себя и переложить ответственность на своих прародителей».

Обращаю внимание на ключевые фразы этого пассажа: «сплотила их задним числом…» и «примирила их авторов…». Не пытаемся ли мы точно так же - ЗАДНИМ ЧИСЛОМ  - сплотить  оригинальных  авторов Ренессанса и Нового времени, представив всех их скопом инициаторами разрыва со старым мировоззрением? Так ли всё однозначно было на самом деле, как вещают нам популяризаторы науки? Или, может, мы имеем дело с мифом, призванным обосновать научную значимость определенных тем, идей и ценностей?

Еще со школьной скамьи мы усвоили, что Коперник совершил радикальный переворот в мировоззрении. Будто бы он «разбудил» Джордано Бруно, а дальше эстафету приняли Кеплер и Галилей, потом родился гениальный Ньютон… В нашем сознании перечисленные мыслители неизменно стоят в одном ряду, где от Коперника преемственность тянется прямо к Ньютону – по ровненькой линий, связывающей воедино несводимых мыслителей и подчеркивая несуществующее преемство. Именно так Бруно оказался в числе «последователей» Коперника.

Но была ли такая преемственность на самом деле? Если учить историю науки не по школьным учебникам и не по популярным книжкам, а обратиться к трудам самих мыслителей, от упомянутой прямой линии не останется и следа.

Коперник и Бруно – это две разные точки, через которые проходят две параллельные прямые, которые никак не пересекаются. Вселенную Бруно невозможно вывести из вселенной Коперника, а потом увидеть ее продолжение во вселенной Кеплера. Бруно здесь – явный аутсайдер.

Нет, это не значит, что он никак не повлиял на современное мировоззрение. Просто космологическая модель Коперника не имеет к его вселенной никакого отношения.

Немногие, наверное, знают, что до того, как заняться астрономией, Коперник занимался медициной и штудировал право. В астрономию он пришел, выряжаясь по-современному, как любитель. Впрочем, изучил он ее основательно, так что вполне мог считать себя профессионалом. Уточню, что означает «основательно» изучить астрономию. Для этого мало знать названия небесных тел и уметь находить их на небе. Надо еще понимать, как они перемещаются относительно друг друга, и делать соответствующие вычисления. Для таких вычислений в то время использовалась модель Птолемея – достаточно сложная, громоздкая математическая конструкция, которая дилетанту была совсем не по зубам. Астрономия в принципе не существовала без математики, и Копернику, безусловно, пришлось серьезно освоить эту науку, чтобы сказать свое веское слово в астрономии.

Созданная им система не претендовала на философские обобщения. Это была работа, написанная языком математики и адресованная математикам. Чтобы понять достоинство сего труда, необходимо было понять предложенную модель (как и в случае с Птолемеем). Отвлеченные рассуждения насчет движения Земли, не увязанные с математикой, – это то же самое, что ядерная физика «в картинках» для первоклассников. Именно в таком «адаптированном» варианте мы и узнаем о творении великого астронома. Всякие рассуждения о мировоззренческом перевороте – всего лишь «лирика», никак не связанная с реальным вкладом Коперника в астрономию.

Теперь немного о самой модели. Первый принципиальный момент – вселенная Коперника КОНЕЧНА. Неподвижное Солнце окружено несколькими сферами, по которым вращаются планеты (вместе с нашей Землей). Самая дальняя сфера – это сфера неподвижных звезд. Всё – никакой бесконечности. По современным меркам – довольно уютный, гармоничный, красиво устроенный мир, где Земле отведено почетное место среди других небесных светил. Копернику и в голову не приходило рассуждать о бесчисленных звездных системах. Наше Солнце находится в центре вселенной  – точка!

Вселенная Бруно в этом отношении выглядит контрастно. Его вселенная бесконечна. Она наполнена многочисленными объектами, у нее нет границ, и Солнце, возможно, – не единственное светило, вокруг которого вращаются планеты. Всё это выглядит грандиозно, но к тогдашней астрономии подобные умозрительные картины не имели ни малейшего отношения. Астрономия долгие годы была прикладной наукой. Что от нее требовалось? Допустим, необходимо было предсказать лунное или солнечное затмение, предсказать парад планет, вычислить правильные даты празднования Пасхи (последнее было принципиально важным требованием). Почему Коперник разочаровался в системе Птолемея? Прежде всего, потому, что вычисления парада планет по птолемеевой модели не совпали с реальной датой - это событие при жизни Коперника произошло позже, чем показывали предварительные расчеты. Отсюда последовал вывод, что с птолемеевой системой что-то не так и потому она нуждается в исправлении. Другое его открытие касалось пасхальных праздников. Выяснилось, что со времен Никейского собора 325 года дата Воскресения Христова переместилась на целых девять дней. Поэтому Коперник – как настоящий астроном того времени – решил исправить церковный календарь, используя модель подвижной Земли.

Мог ли Джордано Бруно посодействовать решению указанных задач, ссылаясь на созданную им картину бесконечной вселенной? Разумеется, его система не содержала никаких алгоритмов для подобных расчетов. Во-первых, он ставил перед собой совершенно другие цели. Во-вторых, в математике он разбирался слабо, а потому вряд ли мог оценить реальное достоинство труда Коперника. Всё, что он мог оттуда извлечь – так это «картинку» с неподвижным Солнцем и подвижной Землей. Но система Коперника, как мы сказали, была адресована математикам. И только математик мог адекватно понять подлинную суть его нововведений. Всё остальное, как мы уже сказали, - только «лирика».

Впрочем, самого Бруно не сильно огорчала неспособность вникнуть в математические тонкости. Он был философом и рассуждал о более «высоких материях», нежели это было доступно астрономам. Бруно рассуждал о душе мира, об универсальном уме, который побуждает природу создавать разные вещи, о совершенствовании вселенной.

Для него вычисление точной даты Пасхи - слишком ничтожная задача. Бруно вообще предлагал возродить древнеегипетский культ Солнца, вернуться к древней магии и создать идеальное общество, которым будут управлять мудрецы, посвященные в тайное знание.

Еще один принципиально важный момент. Для Коперника неподвижность Солнца и звезд указывает на их совершенство. Движение, по сути, обозначает подчиненный статус. У Бруно движение связывается с жизнью, с деятельностью, с активностью. Активность, в свою очередь, связана с совершенствованием. То есть мы видим явное расхождение по фундаментальным вопросам. Если говорить о Бруно как о человеке, предвосхитившим современные научные взгляды на мир, то, скорее всего, его можно назвать предтечей современных эволюционистов. В современной науке тема бесконечной вселенной и тема космической эволюции находятся в неразрывной связи. И если выстраивать какие-то линии преемственности, то Бруно становится некой самостоятельной точкой отчета, от  которой можно спокойно протянуть линию к нынешним знаменитостям, таким, например, как физик-теоретик Стивен Хокинг. Правда (еще раз подчеркну) - без всяких отсылок к Копернику. Ведь для Хокинга маленькая уютная вселенная Коперника – наглядное отражение «ограниченности» человеческого ума, совмещенная к тому же с человеческим самомнением. На этом фоне Бруно с его бесчисленными мирами выглядит не просто гигантом мысли, но чуть ли не великим пророком. Может, как раз по этой причине ему до сих пор воздают почести? Связка же с Коперником появилась чисто случайно - в попытке ЗАДНИМ ЧИСЛОМ создать единую галерею героев научной революции.

Олег Носков

Девять проектов развития Новосибирского научного центра, инициированные Институтами СО РАН, Новосибирским государственным университетом, Федеральным исследовательским центром фундаментальной и трансляционной медицины, Сибирским федеральным научным центром агробиотехнологий РАН и НИИ фундаментальной и клинической иммунологии, были одобрены на заседании координационного комитета при Правительстве Новосибирской области по разработке модели территории с высокой концентрацией науки и образования. 

«В ближайшее время мы направим в СО РАН и  разошлем профильным министерствам архитектуру и концепцию плана развития научного центра, чтобы на следующем заседании координационного совета мы смогли ее утвердить. На прошедшей 21 июня пресс-конференции в правительстве Новосибирской области были подняты также вопросы о том, что формирование самой концепции развития территории и разработки плана необходимо обсуждать и с жителями Академгородка», —  сообщил временно исполняющий обязанности заместителя губернатора Новосибирской области Андрей Викторович Жуков. 

О сути одобренных проектов мы писали ранее, она не претерпела значительных изменений, но у некоторых программ развития изменились названия, кроме того, было принято решение объединить два проекта Института лазерной физики СО РАН в один.

  — Медицинский научно-производственный комплекс «Центр клеточной иммунотерапии и регенеративной медицины»;

 — Новосибирский медицинский научно-образовательный Центр СО РАН вместо предыдущего названия: Центр превосходства «Клиническая и трансляционная медицина»; 

 — Евразийский центр сочетанной патологии, вместо ранее упоминаемой коморбидной паталогии;

 — Национальный (ранее в названии фигурировало слово «Сибирский» ) центр магнитно -резонансной томографии и спектроскопии;

 — Сибирский центр малотоннажной химии;

 — Сибирский аграрный научно-технологический центр ;

 — Центр физико-химических проблем горения и аэрозолей, вошедший отдельным блоком в одобренный в первой очереди масштабный проект «Междисциплинарный исследовательский комплекс аэрогидродинамики, машиностроения и энергетики»;

 — Научно- практический центр клинических исследований и  управления здоровьем;

 — Национальный Центр лазерно-плазменных космических исследований, промышленных и специальных технологий, объединенный с проектом «Сибирский центр экстремальной фотоники».

По словам председателя СО РАН академика В.Н. Пармона, после подписания указа Президента РФ от 7 мая 2018 г. по дополнительным мерам развития Российской федерации, стали более понятны механизмы, финансирования поручений Президента по научной инфраструктуре Сибири и, в частности, Новосибирского научного центра. Вероятнее всего, реализация данных инициатив будет производиться через национальные проекты, в частности, нацпроект «Наука».

О тепловых насосах лично я узнал десять лет назад, общаясь с руководителем одной канадской строительной компании. Мне было неловко перед моим собеседником из-за своей технической отсталости. В Канаде, как выяснилось, почти половина домов снабжалась таким оборудованием, на установку которого выделялись правительственные гранты. У нас же в ту пору даже среди строителей не все знали, что это за штука такая – тепловой насос.

Что изменилось за десять лет? В принципе, прогресс заметен. В том смысле, что о тепловых насосах народ наш уже хорошо осведомлен. Но в основном пока – только в теории. На практике мы продолжаем наблюдать ту же техническую отсталость, когда инженерная «начинка» новых домов мало отличается от того, что было у нас полвека назад. Несмотря на то, что тепловые насосы стали собирать на отечественных предприятиях, дороговизна такого оборудования не прибавляет ему популярности. И самое печальное, наверное, заключается в том, что в отличие от зарубежных стран, наше государство не прилагает адекватных усилий для повышения спроса на подобные вещи (за счет тех же грантов, как в Канаде). Причем, проблема затрагивает не только жилые здания, но и общественные. На балансе у муниципалитетов немалое количество таких зданий, оборудованных на уровне середины прошлого века. Поэтому вхождение в новый технологический уклад, по идее, должно начаться с ликвидации этого вопиющего отставания от развитых стран.

Эта проблема была затронута на прошедшем Форуме «Городские технологии», где было уделено внимание и тепловым насосам. В самом деле, почему в таком внушительном сибирском мегаполисе, как Новосибирск, уделяется так мало внимания установке энергосберегающего оборудования? Мы не можем претендовать на современность и соревноваться с другими городами, игнорируя столь важные по нынешним меркам вещи. Как заметил по этому поводу заведующий кафедрой «ТЭС» НГТУ Сергей Елистратов, на Западе такие технологии получили широкое развитие и активно применяются в крупных городах. Например, четверть Стокгольма отапливается за счет тепла Балтийского моря. На этом фоне мы реально выглядим как технически отсталая страна.

В настоящее время большинство тепловых насосов, выпускаемых на наших предприятиях, являются зарубежными разработками. Здесь они собираются «отверточным» способом из заграничных комплектующих.

«Задача сводится к тому, - считает Сергей Елистратов, - чтобы как-то преломить эту ситуацию, развить в стране собственное производство комплектующих и тем самым обеспечить независимость от поставок из других стран. Мало того, необходимо добиться того, чтобы эта продукция стала экспортным товаром нашего машиностроения».

Соответственно, избавившись от необходимости закупок импортных комплектующих, мы удешевляем производство у себя тепловых насосов и создаем условия для их массового применения.

Напомним, что тепловые насосы позволяют использовать (в отличие от традиционного топлива) источники низко потенциального тепла, которых в природе достаточно много. Массовое использование такой техники дает возможность серьезно «экологизировать» всю систему городского теплоснабжения. Сергей Елистратов обратил внимание на то, что если наша энергетика получит дополнительную «подпитку» от указанных источников, то при утилизации всех тепловых потоков (в том числе и тех, которые связаны с производством электроэнергии) мы как минимум в два раза повысим эффективность нашей системы отопления домов. Скажем, у нас есть тепло от тепловых электростанций, вырабатывающих электричество. Полученную электроэнергию можно дополнительно использовать для работы тепловых насосов. Складывая все вместе, мы как раз и получаем нужный эффект. Отапливать здания с помощью одного электричества, конечно же, - неоправданная роскошь. Но все меняется, если к этому делу подключаются низкопотенциальные источники тепла. Примерно так должна выглядеть современная система энергоснабжения (сюда же включаются и объекты малой энергетики).

Сергей Елистратов настаивает на том, что при выработке тепловой энергии мы обязаны ориентироваться на эти технологии, которые сегодня активно развиваются за рубежом. Иными словами, когда речь идет об отоплении домов, мы не можем ограничиваться газом, углем, мазутом или дровами. Нужно всегда учитывать, что в природе полно практически дарового тепла (тепло сухого грунта, подземные воды, воздух). Есть, наконец, техника, с помощью которой мы можем «подключиться» к этим источникам. И их игнорирование в нынешних условиях выглядит как вопиющая техническая отсталость.

По мнению Сергея Елистратова, в системе городского хозяйства Новосибирска вполне по силам использовать тепло сухих грунтов. Кроме того, есть еще тепло сбросных вод, коих образуется достаточно много для того, чтобы рассматривать их как дополнительный источник энергии. Например, на новосибирские очистные сооружения поступают тонны воды с температурой не ниже двадцати градусов Цельсия. Если «снимать» с этой воды тепло, то мы получим дополнительные десятки гигакалорий для городской системы теплоснабжения (или хотя бы для близлежащих поселков). Такие технологии давно уже опробованы (в том числе и в Новосибирске). Сухой грунт в этом отношении не менее привлекателен.

Правда, полагает Сергей Елистратов, для наших условий не подходит популярная в Европе установка горизонтальных труб. То есть придется делать глубокие скважины. Тем не менее, здесь нет ничего сверхъестественного. С не меньшим успехом на территории Новосибирской области можно использовать и тепло подземных вод.

Наконец, тепло можно извлекать прямо из окружающего воздуха! Такие технологии также отработаны. Современные воздушные тепловые насосы, объяснил Сергей Елистратов, способны работать при температуре «минус» двадцать пять градусов! В общем, источников низкопотенциального тепла есть немало и в наших сибирских краях.

В свете сказанного затянувшийся спор по поводу того: «уголь или газ?» (в плане основного топлива для тепловых электростанций и котельных) - отражает вчерашний день. В современных условиях такая постановка вопроса утрачивает свою остроту. Традиционная дилемма: «или – или» - уступает место другому принципу: «и то, и другое, и третье». Технический прогресс подвел нас к тому, что энергию начинают извлекать из чего угодно, включая и то, что есть у вас под рукой – даже из органических отходов человеческой жизнедеятельности (в буквальном смысле слова). Такова логика грядущего Шестого технологического уклада.

Олег Носков