Однажды Никите Сергеевичу Хрущеву показали документальный фильм о работе советских заповедников. Совершенно неожиданно один из эпизодов фильма, повествовавший об исследовательской работе сотрудников заповедника, вызвал у главы партии и правительства вспышку гнева: «Это что же такое?! Здоровый мужик с высшим образованием целый день ни хрена не делает, только смотрит, как белочка шишки грызет! Это что — работа?! Это его для этого столько лет учили?! За это мы ему зарплату платим?!!» Последствия не заставили себя долго ждать: в 1959 году в СССР произошел разгром системы государственных природных заповедников, только-только начавшей приходить в себя после погрома, случившегося восемью годами ранее. Причем на этот раз наиболее тяжкий удар пришелся именно на научные отделы.

Конечно, злополучный киносеанс лег на благодатную почву: Хрущев всегда питал недоверие и к науке, и к ученым, упорно видя в них потенциальных тунеядцев, пользующихся тем, что результативность их работы трудно контролировать, а потому постоянно норовящих побездельничать за государственный счет. Впрочем, в этом своем мнении Никита Сергеевич был не одинок. «Главная забота профессоров — стараться всегда о прибавке своего жалованья, получать разными происками ранги великие и ничего за то не делать под тем прикрытием, что науки не терпят принуждения, но любят свободу», — писал двумя столетиями ранее президент Петербургской академии Кирилл Разумовский — 18-летний мальчишка, вознесенный в кресло главы академии альковными заслугами старшего брата. Однако в отличие от юного президента пожилой первый секретарь в принципе имел возможность оглянуться на исторический опыт — тем более что самые яркие и страшные эпизоды этого опыта творились не только на его глазах, но и с его деятельным участием.

Ласковый взгляд Горгоны

Если забить в строку поисковика слова «наука и власть», не менее половины выпавших ссылок (по крайней мере из числа более или менее релевантных) будут вести к текстам, в которых одно из ключевых слов — фамилия Лысенко. «Народный академик» и его облеченные абсолютной властью покровители создали своего рода архетип, хрестоматийную схему вмешательства власти в фундаментальную науку. Невежественная и самоуверенная власть доверилась шарлатану и авантюристу, обеспечила ему возможность беспрепятственно воплощать самые дикие и абсурдные фантазии в масштабах всей страны, силой, угрозами и прямым физическим уничтожением несогласных подавила все попытки научного сообщества противостоять этому помрачению, в течение более чем полутора десятилетий старательно поддерживала господство этого гротескного персонажа в огромной области науки — и в конце концов закономерно осталась у разбитого корыта, обеспечив своей стране непоправимое отставание в биологии именно тогда, когда эта наука превратилась в основу самых передовых и многообещающих технологий. Во всей истории мировой науки трудно найти случай, хотя бы сопоставимый с эпопеей лысенковщины — как по радикальности и масштабам вмешательства государства в науку, так и по сокрушительности последствий. История выглядит настолько гротескной и невероятной, что многие пытаются найти ей хоть какое-то рациональное объяснение: гипнотические (или даже экстрасенсорные) способности самого Лысенко, хитроумная операция вражеских разведок, борьба за власть в высшем партийном руководстве, в которой и сами ученые, и защищаемые ими теории были лишь пешками и имели несчастье оказаться на проигравшей стороне... словом, что угодно, что хоть как-то могло бы уложиться в голове.

Между тем всякому, кто хотя бы поверхностно знаком с историей отечественной науки, известно, что лысенковщина была, возможно, самым ярким и масштабным, но отнюдь не уникальным явлением такого рода в СССР конца 40-х — начала 50-х годов прошлого века. Идеологическим погромам подвергся целый ряд фундаментальных дисциплин: физиология, химия и т. д. Причем если в генетике и смежных с ней областях (эволюционной теории, цитологии и других) в качестве «единственно верного» учения насаждалась бессвязная и внутренне противоречивая смесь из обрывков устаревших теорий, средневековых суеверий и собственных фантазий безграмотных «теоретиков», то, например, в физиологии идеологической основой для погрома стала вполне респектабельная и безусловно научная концепция — теория условных рефлексов Ивана Павлова. На результате это, впрочем, никак не сказалось: после «Павловской сессии» АН и АМН СССР, прошедшей в июне-июле 1950 года, серьезные фундаментальные исследования по физиологии оказались на некоторое время так же невозможны, как серьезные исследования по генетике после сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Ничего не меняла даже степень лояльности того или иного ученого новоявленному «символу веры»: ортодоксального павловца Леона Орбели травили и шельмовали едва ли не азартнее, чем еретика Петра Анохина. Отныне советским ученым оставалось лишь бесконечно подтверждать верность взглядов Павлова и Сеченова (и шире — устаревающей на глазах классической рефлексологии) на все новом и новом материале.

Еще более парадоксальный оборот приняли события в лингвистике. К концу 1940-х в ней была налицо типичная картина «предпогромного состояния»: активная группировка фанатиков и авантюристов вела яростную атаку на общепринятые теории и методы, используя в основном идеологизированную демагогию и инсинуации в адрес оппонентов. Идеологическим знаменем для этой кампании служило «новое учение о языке» Николая Марра — своеобразной и неоднозначной фигуры, человека, начинавшего как серьезный и перспективный ученый и превратившегося к концу жизни в сочинителя совершенных фантасмагорий, не имевших уже никакого отношения к реальной науке о языке. Сам Марр, правда, умер еще в 1934 году, но это, пожалуй, только облегчало задачу деятелям его «научной школы». В начале 1950 года Академия наук провела специальную сессию, посвященную 15-летию со дня смерти Марра и выдержанную в хвалебно-панегирическом тоне. Наиболее видных и стойких противников «нового учения о языке» начали потихоньку увольнять с работы. Участь научной лингвистики, казалось, была уже решена, но тут случилось чудо: 9 мая 1950 года не где-нибудь, а в «Правде», появилась статья мало кому в то время известного Арнольда Чикобавы с резкой (и вполне справедливой) критикой теории Марра. В течение последующего месяца с лишним главная газета страны усердно печатала полемические статьи по лингвистике, щепетильно, словно какая-нибудь «Нью-Йорк таймс», соблюдая баланс «марристов», «антимарристов» и сторонников компромиссной точки зрения. А 20 июня небеса разверзлись окончательно: очередным материалом в дискуссии стала статья «Марксизм и вопросы языкознания», в которой теория Марра подвергалась жесткой критике, научная лингвистика бралась под защиту, а ее оппонентам вежливо, но недвусмысленно напоминали элементарные правила научной полемики. С точки зрения любого знакомого с предметом читателя в статье не было ничего удивительного или необычного... кроме имени автора — И. В. Сталин.

Иными словами, в лингвистике произошло именно то, на что горячо и отчаянно надеялись защитники советской биологии: великий вождь лично разобрался в споре науки и лженауки и решительно встал на сторону первой. Причем не в виде негласных устных распоряжений (как это было в случае с теоретической физикой, о чем речь пойдет ниже), а публично, с открытым забралом. И — для вящего торжества добра и справедливости — осудил научный монополизм и подмену научных аргументов политическими обвинениями и предостерег от «охоты на ведьм» в отношении поверженных оппонентов. Чего же еще и желать?

Оказалось, однако, что такой хеппи-энд по существу ничего не меняет. В течение последующих трех лет жизнь в советской лингвистике замерла почти так же, как в менее счастливых науках, — реальные исследования и научные дискуссии уступили место бесконечному «изучению» и цитированию сталинской статьи и «разоблачению» теории Марра. Не возымел видимого действия и призыв к свободе дискуссий и отказу от шельмования противников. Буквально через считанные дни после выхода сакраментальной статьи началась вышеупомянутая «Павловская сессия», проходившая по привычному инквизиционному сценарию. Можно считать, что в лингвистике был поставлен контрольный эксперимент, со всей наглядностью продемонстрировавший: дело не в том, что именно говорит всесильный властитель и чью именно сторону в научном споре он принимает, а в самом факте его вмешательства в научный спор.

Медузе Горгоне, вероятно, тоже случалось иногда глянуть на кого-нибудь ласково или ободряюще. Но это не спасало несчастного от превращения в камень.

Неарийские кванты

Советский Союз последних лет сталинского правления был, конечно, своеобразным рекордсменом: ни до ни после ни одно государство не разрушало собственную фундаментальную науку с такой глубиной и последовательностью. Однако СССР был не только не одинок в этом самоубийственном занятии — он даже не первым его начал.

Еще в 1920-е годы группа немецких физиков заговорила об «арийской», или «немецкой», физике — настоящей истинной науке, которой противостоит деятельность окопавшихся в академических кругах расово чуждых элементов, и прежде всего, конечно, физиков-евреев. Понятно, что подобный методологический подход естественным образом сочетался с политическими симпатиями к партиям и организациям вполне определенной ориентации — и не в последнюю очередь к НСДАП, в поддержку которой наиболее видные деятели «арийской физики», нобелевские лауреаты Филипп Ленард и Йоханнес Штарк, недвусмысленно высказали в совместной газетной статье еще 8 мая (оцените иронию истории!) 1924 года. После прихода нацистов к власти физики-националисты получили долгожданные административные полномочия и принялись с усердием очищать научные учреждения Германии от «антинациональных» сотрудников. Вслед за физикой подобные процессы охватили и другие фундаментальные дисциплины, вплоть до психологии и археологии.

Казалось бы, коль скоро разделение ученых на «чистых» и «нечистых» проводилось не на основании их научных взглядов, а по их этническому происхождению, эта кампания могла привести к более или менее резкому снижению интеллектуального потенциала Германии — но не к полному блокированию исследований в обширных областях науки, как позже в СССР. Но все оказалось не так просто. «Еврейской физикой» и «отвратительным порождением азиатского духа» были объявлены целые направления в науке — в частности, теория относительности и квантовая механика, то есть фактически вся фундаментальная физика того времени. Собственно, ничего удивительного в этом не было: вероятно, главным фактором, приведшим Ленарда и Штарка к позорной роли нацификаторов науки, было именно то, что стареющие корифеи просто перестали понимать новую физику и ее язык. И по вполне понятному механизму психологической защиты приписали это непонимание не угасанию собственных интеллектуальных способностей, а тому, что тут, дескать, и понимать нечего: мол, все эти новомодные теории не имеют никакого отношения к действительности. Но тогда их все более многочисленные экспериментальные подтверждения и вообще триумфальное шествие по научному миру можно было объяснить уже только скоординированным заговором неких враждебных сил — на роль которых быстро нашлись подходящие кандидатуры.

«Еврейскому духу» же было приписано и то чрезмерное место, которое, по мнению основателей «арийской физики», стала играть теоретическая физика как таковая. По мнению Ленарда, в центре физики должен стоять эксперимент, теория же должна играть сугубо вспомогательную роль, не забираясь в дебри построений, которые невозможно проверить экспериментально; созданные теоретиками модели должны быть наглядно представимыми. До такого, пожалуй, не договаривались даже ведущие теоретики «единственно верных учений» в СССР — хотя во всех антинаучных кампаниях шельмуемых ученых непременно обвиняли (в числе всего прочего) в «отрыве от практики», а саму науку всякий раз обещали развернуть лицом к нуждам народного хозяйства.

Впрочем, нацистских правителей больше интересовали сами фигуры Ленарда и Штарка (как безусловно авторитетных, признанных в мире ученых), нежели их философские и методологические взгляды. Выдавив из научных учреждений (а по большей части и из страны) ученых «неарийского» происхождения и предоставив «арийским физикам» составлять и контролировать учебные программы, нацисты, тем не менее, не препятствовали «чистокровным» ученым заниматься «еврейской физикой». Ленард и Штарк получали партийные награды, президентствовали в научных обществах и писали учебники, а тем временем физик-теоретик Карл Фридрих фон Вайцзеккер исследовал излучение, возникающее при столкновении сверхбыстрых электронов, и определял энергию связи в атомном ядре (очевидно, что ни ту ни другую проблему нельзя даже поставить, не прибегая к понятиям и аппарату квантовой и релятивистской физики). Лизу Мейтнер изгнали из науки и из страны, но ее соавторы Отто Хан и Фриц Штрассман продолжили начатые вместе с нею эксперименты с радиоактивными материалами, приведшие к открытию деления ядер урана. Начавшаяся война и замаячившая почти одновременно с ней возможность создания атомной бомбы еще более подорвали влияние «арийской физики» и укрепили позиции ее оппонентов.

В итоге в ноябре 1940 года произошло то, что немецкие физики в шутку назвали «Мюнхенским разговором о вере» — обстоятельные переговоры представительных групп «арийской» и нормальной физики, завершившиеся подписанием подробного формального соглашения. По сути дела это была капитуляция «арийской физики»: ее адепты выторговали только ритуальные оговорки о том, что квантовая физика и теория относительности «требуют дальнейшей проверки» и «более глубокого понимания» и что принятое в теории относительности четырехмерное представление физических процессов есть лишь «математическая абстракция». «Еврейские измышления» восстанавливались в правах как неотъемлемая часть современной физики и единственная возможность описания атомных процессов. Ленард, не участвовавший в «разговоре о вере», воспринял его итоги как измену соратников, но его мнение уже никого не интересовало. Расовая чистота научных теорий была принесена в жертву мечте о чудо-оружии.

Жертва, как известно, оказалась напрасной: до появления атомной бомбы рейх не дожил (хотя накануне превращения ядерной физики из сугубо фундаментальной области в сферу практических военных разработок в ней бесспорно лидировали именно немецкие ученые). Само по себе это может показаться исторической случайностью: ведь прикладные исследования и разработки в нацистской Германии часто опережали аналогичные работы в других странах. Достаточно вспомнить реактивную авиацию (Германия была единственной страной, успевшей до конца войны начать серийный выпуск боевых реактивных самолетов), программу «Фау», торпеды с акустическим самонаведением, широкомасштабное производство синтетического бензина и т. д. Технические эксперты союзников с завистью отзывались о попавших им в руки немецких красителях, искусственных каучуках, конденсаторах. Но все это так или иначе было усовершенствованием уже существовавших (хотя бы в виде принципиальных схем или лабораторных образцов) изобретений и разработок, реализацией фундаментальных идей, выдвинутых еще до установления нацистского режима.

Совсем по-другому выглядит атомная неудача рейха, если взглянуть на нее в контексте других научно-технических новинок, родившихся или получивших широкое распространение в 30—40-е годы: компьютер, голография, антибиотики, «зеленая революция»... Германская наука времен нацизма не сделала заметных шагов в этом направлении. И это невозможно объяснить ни отсутствием соответствующих научных школ или приборно-инструментальной базы, ни сосредоточенностью германской науки на военных задачах. В самом деле, военное значение тех же антибиотиков очевидно, а немецкие школы микробиологов и химиков были до войны в числе несомненных мировых лидеров.

У всех этих столь разнородных достижений есть одно общее свойство: для их появления на свет нужны были новые фундаментальные идеи или хотя бы новый, неожиданный взгляд на вещи, выход за пределы привычных направлений исследований. В обстановке, когда не только направление исследований, но и назначение или увольнение ведущих исследователей определялось нацистскими чиновниками на основе идеологической лояльности (а нередко — личных связей того или иного претендента и его способности к интригам и демагогии), такие идеи почему-то упорно не хотели рождаться даже у безусловно одаренных ученых. А родившись, не получали оценки по достоинству: для нацистских бонз, всерьез веривших в «учение о вечном льде» и возможность превращения металлов в золото, настоящая наука была слишком непонятной и «оторванной от жизни».

Именем налогоплательщика

Разумеется, столь масштабные вивисекции над фундаментальной наукой возможны только в тоталитарных странах. Для неограниченных владык природа с ее демонстративным равнодушием к их величию и гениальным предначертаниям всегда представляла собой постоянный вызов — вспомним хотя бы Ксеркса, повелевшего выпороть море. Ученые, толкующие об объективных закономерностях и соотношениях и об ограничениях, которые они налагают на человеческие возможности, неизбежно должны восприниматься как нерадивые слуги, не сумевшие добиться полной покорности вверенной им области, да еще и имеющие дерзость утверждать, что это вообще невозможно. Отсюда возникал соблазн заменить этих ученых другими, более усердными и послушными, для которых нет ничего невозможного. Поразительное доверие «великих диктаторов» ко всякого рода шарлатанам, сохраняющееся даже после того, как проекты очередного «великого ученого» раз за разом проваливаются, — это оборотная сторона их имманентного, неистребимого недоверия к науке.

Разумеется, тираны и диктаторы учитывали собственный опыт и опыт своих «коллег». Как уже упоминалось выше, в конце 1940-х очередной погром готовился и в фундаментальной физике. Кампания борьбы с «физическим идеализмом», направленная против теории относительности и квантовой механики, шла полным ходом. Уже сложилась и активно выступала в печати ударная группа «патриотически мыслящих» физиков, и на 21 марта 1949 года было назначено открытие Всесоюзного совещания физиков, на котором вредные концепции (а заодно и разделяющие их ведущие физики, в том числе будущие нобелевские лауреаты Лев Ландау, Игорь Тамм и Петр Капица) должны были подвергнуться окончательному осуждению и соответствующим оргвыводам. Но буквально за несколько дней до начала оно было отменено — внезапно, негласно и без каких-либо объяснений. Злобные публикации еще продолжали некоторое время выходить, но погрома, аналогичного тому, что уже случился в генетике и вскоре предстоял в физиологии, не произошло. Видимо, Сталин — сам или с чьей-то помощью — осознал, что «наведение порядка» в физике оставит страну без ядерного оружия. Но при этом ему, похоже, так и не пришло в голову, что аналогичные действия в биологии оставят страну без мяса и масла: генетика все еще воспринималась как сугубо академическая дисциплина, которая не имеет отношения к урожаям и надоям и с которой поэтому можно творить все что угодно.

В странах с более сбалансированной системой власти (не обязательно даже демократических в нашем сегодняшнем понимании) до такого все-таки не доходит. Ни в прошлом, ни в позапрошлом веке невозможно представить себе, чтобы политический лидер или руководство правящей партии в Великобритании, Франции или США предписывали ученым, каких теорий они должны придерживаться. Не говоря уж о судилищах в духе сессии ВАСХНИЛ или этнических чистках научных кадров.

Тем не менее желание навести порядок в науке время от времени охватывает и политиков в этих странах. Так, например, 8 августа 1958 года сенатор Стюарт Симингтон обвинил не кого-нибудь, а знаменитую корпорацию РЭНД, любимое детище военной и научной элиты США, в том, что она якобы «изучает, как Соединенные Штаты должны сдаваться» своим врагам. На самом деле речь шла об исследовании под названием «Полная капитуляция», выполненном и обнародованном РЭНД незадолго до этого. В нем привлеченные корпорацией эксперты рассматривали эпизоды военной истории, в которых США требовали безоговорочной капитуляции от своих врагов, и оценивали, насколько такое требование в каждом из этих случаев можно считать оптимальным решением (например, не было бы выгоднее предложить противнику более мягкие условия мира и тем самым добиться прекращения его сопротивления раньше и с меньшими потерями). РЭНД немедленно выступила с необходимым разъяснением, однако это не предотвратило двухдневных дебатов в сенате, вылившихся в принятие закона, прямо запрещающего бюджетное финансирование любых исследований поражений или капитуляции (не отмененного, кстати, по сей день). А в сентябре 2006 года США сотряс скандал, когда выяснилось, что администрация Джорджа Буша-младшего с 2004 года настоятельно требовала от ученых, работающих в государственных учреждениях или по контракту с ними, избегать публичного обсуждения — не только в прессе, но и на университетских лекциях — темы глобального изменения климата (в ту пору администрация Буша подвергалась резкой критике внутри и вне страны за фактический выход США из Киотского протокола). К тем же годам относится скандальный запрет на финансирование из федерального бюджета исследований, требующих создания новых линий эмбриональных стволовых клеток человека — запрет, наложенный тем же Бушем из религиозных соображений.

Формально в этих запретах и ограничениях нет даже ничего криминального: как и любой донор финансовых средств, государство вправе решать, какие исследования оно намерено или не намерено финансировать и как поступать с добытыми в этих исследованиях знаниями. (Отметим, что ни в одном из этих скандальных случаев не было и речи об отказе от финансирования исследований, основанных на «неправильных» теоретических взглядах.) Тем не менее результат подобных вмешательств всякий раз оказывался хотя и не таким катастрофическим, как последствия идеологических кампаний в тоталитарных странах, но явно направленным в ту же сторону. Трудно сказать, насколько успешнее была бы внешняя политика и военные операции США в последние полвека, если бы их специалисты могли анализировать поражения: роль США в современном мире слишком уникальна, чтобы можно было сравнить их опыт с опытом других стран. А вот ограничения в климатологии и исследовании стволовых клеток заметно ослабили позиции США в области клеточных технологий и проблемы энергоэффективности.

Вопрос о том, насколько адекватно определяет перспективность и приоритетность исследований само научное сообщество, весьма интересен, но требует отдельного разговора. Здесь достаточно сказать, что каковы бы ни были издержки такого способа определения приоритетов, в долгосрочной перспективе любые другие опробованные человечеством подходы к этой проблеме оказываются гораздо хуже. Любая попытка управлять ходом развития науки на основании каких бы то ни было вненаучных соображений (как и выделение «доверенной группы» ученых, наделенных монопольным правом решать судьбы той или иной дисциплины) приводят в лучшем случае к проигрышу в развитии, чаще же — к расцвету всякого рода шарлатанов и имитаторов.

Если бы действие известной басни Крылова «Свинья под Дубом» происходило в наши дни, то современная Свинья, овладевшая элементарными навыками пиара и оттого еще более самонадеянная, наверняка заявила бы, что она вовсе не подрывает корни Дуба, а придает им правильное, общественно значимое и социально ответственное направление. Но это вряд ли предотвратило бы скорое падение урожая желудей.

Четырехстраничное письмо помощника президента Андрея Фурсенко президенту Владимиру Путину о пересмотре научной политики, опубликованное на прошлой неделе в газете «Троицкий вариант — Наука», вызвало резкую критику со стороны ученых. На самом деле, это очень поучительный документ — но только если рассматривать его с точки зрения того, как в России принимаются важные решения. Содержательно же письмо действительно оставляет удручающее впечатление — и как стратегический план, и как набор тактических действий.

Письмо начинается с констатации того, что «интеграция российской науки в мировое научное пространство, вопреки ожиданиям, не сделала ее более эффективной».

Большинству комментаторов не ясно, где помощник президента углядел указанную интеграцию.

Скажем, цель увеличить долю российских публикаций в международных журналах была поставлена в майских указах президента чуть более двух лет назад, а до того сама идея, что российская наука может успешно развиваться только как часть международной, пробивалась с большим трудом. Впрочем, Фурсенко тут же оговаривается, что есть и удачные примеры; по счастливой случайности все это — проекты, курируемые Курчатовским институтом и лично Михаилом Ковальчуком, который недавно доложил президенту о том, что «наше присутствие на международном ландшафте знаковое».

Далее Фурсенко делает вывод о том, что, в силу изменений в международной обстановке, российская наука должна стать «независимой и конкурентоспособной». Второй пункт в этом плане, казалось бы, не зависит от международной обстановки, первый же темен, поскольку последующая его расшифровка перечисляет очень достойные и важные государственные задачи: нормальное функционирование государства, обороноспособность, обеспечение минимальных стандартов в образовании и здравоохранении, развитие транспортной и информационной инфраструктуры и т. п. — далеко выходящие за рамки организации науки и, опять же, верные в любой ситуации.

Каким образом все это может мотивировать необходимость научной автаркии, остается за кадром, и напрашивается мысль, что этот модный по нынешним временам зачин интересует автора не сам по себе, а нужен для следующего, ключевого пункта, в котором предлагаются несколько приоритетных направлений. На моей памяти это не то третий, не то четвертый такой список, и всякий раз эти направления выскакивают как черт из табакерки, не только без содержательного профессионального и общественного обсуждения, но и без какого-либо внятного, конкретного обоснования: почему именно эти, а не другие, казалось бы, столь же важные? В письме Фурсенко упоминает прошлые «системные ошибки при выборе приоритетов науки», но не сообщает, в чем они состоят, а жаль: как бывший министр образования и науки, занимавший этот пост восемь лет, а ныне помощник президента по научным делам, он мог бы сказать про это что-то интересное.

Как обычно, за каждым направлением торчат уши конкретных фигурантов-исполнителей, которые и должны выиграть от очередного нововведения; а когда ничего не получится, потому что фундаментальная наука в принципе не делается методом штурма и натиска, — переключиться на очередной приоритет. В письме Фурсенко проблема усугубляется еще и тем, что из четырех направлений лишь одно — поиск новых антибиотиков — может считаться хоть сколько-то относящимся к фундаментальной науке; три других — это чисто технологические проекты, которые должны функционировать по совершенно другим принципам. Скажем, почему «развитие технологий поиска, добычи и переработки углеводородов» должно финансироваться напрямую государством, а не нефтяными и газовыми корпорациями? Никак не мотивируется, каким образом именно указанные направления обеспечат «независимость» российской науки, даже если на полминуты предположить, что такая цель имеет смысл.
 

На самом деле, это не просто аппаратные игры.

Здесь таится серьезная опасность, потому что Фурсенко предлагает перенаправить на эти приоритеты средства Российского научного фонда, который создавался вовсе не для этого, а для грантовой поддержки тех самых конкурентоспособных на мировом уровне научных групп. Более того, под эти направления предлагается переформатировать академические институты, перешедшие в ведение Федерального агентства научных организаций. Предлагается создать национальные исследовательские центры, как будто примера Курчатовского центра, показывающего ничтожную эффективность в сравнении с находящимися в его распоряжении средствами, недостаточно, чтобы понять, что в современной России любая сверхцентрализация науки приносит непосредственный вред.

Письмо Фурсенко полностью извращает то, как должны действовать государственные институты поддержки науки — и фундаментальной, и прикладной. Набор предлагаемых им приоритетов произволен, набор мер по их достижению неточен, опасен для еще существующих сильных научных коллективов и тоже произволен, и лишь одно ясно и прозрачно: руководство всей этой благодатью Фурсенко хочет замкнуть на себя, полностью выведя из игры Минобрнауки и РАН и оставив за ФАНО и РНФ (председателем попечительского совета которого он, кстати, является) чисто исполнительские функции. Письмо завершается предложением «поручить координацию работы по выбору основных направлений развития научно-технической сферы, а также координацию перечисленных выше мер Президиуму Совета по науке при Президенте Российской Федерации по науке и образованию, возложив техническое обеспечение на Управление Президента Российской Федерации по научно-образовательной политике». В структуре администрации президента именно Андрей Александрович Фурсенко курирует эти подразделения.

По информации «Известий», правительство начало делать первые шаги в вопросе повышения престижа и авторитета российских научных журналов и увеличения цитируемости российских ученых на международной арене. Согласно задумке правительства, планируется создать Российскую (Евразийскую) ассоциацию научных редакторов и издателей, а также Российский экспертный совет, который отберет на конкурсной основе несколько научных изданий. 

Курировать проект будет Минобрнауки, в котором «Известиям» сообщили, что на вывод российских журналов на международный уровень будет выделено порядка 120 млн рублей на 3 года. В ведомстве также добавили, что для создания российских журналов международного уровня на работу будут приглашаться зарубежные специалисты, редакторы, авторы, рецензенты и издатели, которые и должны помочь в реализации столь амбициозной задачи.

— Действительно, для указанной работы предполагается привлечь зарубежных специалистов в области редакционного и издательского дела. Конкурсный отбор журналов будет проводиться на основе анализа предоставленных программ развития. В настоящее время разработаны критерии отбора журналов, среди которых: качественный состав редакционной коллегии, система рецензирования, востребованность журнала научным сообществом и другие, — пояснили сотрудники пресс-службы ведомства.

Согласно планам правительства, в 2015 году планируется увеличить долю научных публикаций российских исследований с 1,68 до 2,44%.

Относительно создания Российской ассоциации научных редакторов и издателей в Минобрнауки отметили, что она будет координировать деятельность редакционно-издательского сообщества отобранных журналов и оказывать методическую помощь в переформатировании действующих российских научных журналов под западные стандарты. Бюджет, закладываемый на помощь одному журналу, согласно задумке ведомства, колеблется в районе 3 млн рублей. Основными целями Ассоциации редакторов журналов в сфере науки будут являться: обеспечение сотрудничества российских научных редакторов и издателей между собой, со странами СНГ и со странами дальнего зарубежья; содействие повышению качества научных изданий членов ассоциации; управление публикациями в науке; продвижение результатов научных исследований в глобальном информационном пространстве.

Продвигать работы российских ученых планируется на таких платформах, как Web of Science — поисковая платформа, объединяющая базы данных публикаций в научных журналах и патентов, в том числе базы, учитывающие взаимное цитирование публикаций. Ресурс разработан и поддерживается международной медиакомпанией Thomson Reuters и охватывает материалы по естественным, техническим, биологическим, общественным, гуманитарным наукам и искусству.

По данным Thomson Reuters, в 2013 году в системе международного цитирования Web of Science было опубликовано почти 29 тыс. статей российских ученых. Согласно данным компании, в рейтинг самых цитируемых ученых вошли 9 российских представителей, работающих в России и за ее пределами в сфере молекулярной физики и инженерных наук. Всего в рейтинге присутствует 3215 научных деятелей в 21 отрасли наук, однако почти все места в топ-10 были заняты учеными из США.

В аналогичной системе Scopus, разработчиком которой является один из крупнейших издательских домов мира — компания Elsevier, количество публикаций российских авторов в научных журналах, индексируемых Scopus, составило почти 37,5 тыс.

Сами же труды ученых на мировой арене оцениваются по трем показателям: импакт-фактор, индекс цитирования статей ученого и индекс Хирша. Все показатели играют роль при присуждении не только грантов и премий, российских и международных, но и при формировании имени самого ученого. Импакт-фактор является показателем средней частоты цитируемости статей, индекс цитирования — количество ссылок на работы одного или группы ученых — говорит о востребованности работы в научных кругах. Самым спорным является индекс Хирша, против которого активно выступают российские ученые.  Предложен он был в 2005 году физиком Хорхе Хиршем для определения количественной характеристики продуктивности ученого, научной организации или страны в целом, основанной на увязывании общего количества публикаций с их цитированием и качеством.

— Показатель цитируемости, кто бы и что бы ни говорил, является важным. Если будет проект, который пояснит авторам и журналам, как всё правильно сделать и сформулировать статьи под зарубежные критерии, то это будет замечательно. Задача очень оптимистичная, и мы готовы помочь в этом проекте. Но сразу хочется отметить, что к этому вопросу нужно подойти серьезно, подготовить соответствующие требования и провести соответствующий отбор изданий, — говорит председатель комитета Госдумы по науке и наукоемким технологиям Валерий Черешнев.

Ректор МФТИ Николай Кудрявцев, чей вуз благодаря индексированию цитирования научных статей в World of Science попал в рейтинг престижных вузов The Times Higher Education, считает, что публиковать российские статьи в зарубежных журналах и ресурсах необходимо.

— Конечно, это один из показателей. Окно в Европу нужно прорубать и таким способом тоже. Система устроена так, что все рейтинговые вещи такого плана идут от публикаций именно в англоязычных научных журналах, — и мы вынуждены туда идти. Есть несколько направлений, в которых нужно совершенствоваться, и это одно из них, — отметил Кудрявцев.

Чему нас учит опыт Жилищно-строительного кооператива «Сигма», взявшегося за освоение участка возле поселка Каинская Заимка? Учит он нас тому, что в стране и, особенно – в Новосибирской области – градостроительная политика отсутствует начисто. Градостроительство – это у нас стало каким-то  частным делом, где главное – «вписаться» и «утрясти». Скажем, ты можешь «утрясти» с районным руководителем вопрос о выделении участка, оформить его под развитие пчеловодства, а потом реализовать там участки под вывеской «Некоммерческого дачного поселка». И если ты еще «утряс» вопрос с коммунальным оператором по подключению к сетям, то есть большая вероятность, что на этом участке появятся двухэтажные домики, проходящие в документах как «омшаники».

Картинка эта невыдуманная. Она взята из реальной жизни – из жизни нашей Новосибирской области. Нет, это не значит, что везде у нас мутят воду. Но это весьма показательный пример, показывающий степень запущенности вопросов, связанных с освоением земельных участков.

Проблема в том, что с определенных пор и государство, и муниципалитеты фактически подменили градостроительную деятельность вопросами земельно-имущественных отношений. Вместо строительства, развития территорий фактически осуществляется распродажа участков. То есть главное здесь – «сбагрить» площадку. А как оно там будет – дело десятое. И люди, курирующие данный процесс, фактически не имеют ни знаний, ни опыта, ни навыков в осуществлении градостроительной деятельности. Вся их функция - оформить и продать. Всё! Отсюда и возникают многочисленные неразберихи, из-за которых половина участков годами зарастает бурьяном, в то время как цены на землю поражают своими астрономическими величинами.

А теперь, после короткого вступления, переходим к кооперативу «Сигма». Итак, землю молодые ученые получили там как бы «бесплатно». Кстати, у нас в области они не одни такие. Есть еще многодетные семьи, ради которых государство тоже как бы расщедрилось. Случились эти радостные события полтора-два года назад. И как там теперь? Говоря откровенно – процесс продвигается туго – как у многодетных, так и у молодых ученых. По западным меркам, социально ориентированный проект такого уровня реализуется максимум за два года – от выделения участка до сдачи домов «под ключ». Нашим льготникам, дал бы Бог, управиться хотя бы за пять лет.

Почему у нас получается все так сложно? Ничего удивительного. Все упирается в это самое отсутствие градостроительной политики (фактическое отсутствие), в подмену вопросов градостроительства вопросами земельно-имущественных отношений. Льготникам дали участки – и это считается достаточным. Земля «оприходована» - какие еще вопросы? Все остальное, вроде как, – «частное дело» тех, кто взялся за освоение участков. Вот вам стандартное отношение чиновников к проблеме. И формально, юридически, они за результат не отвечают. Единственное, что вы можете у них попросить (именно попросить) – это оказать какую-нибудь помощь, для чего придется обивать пороги начальственных кабинетов. Если начальник окажется «добрым» – поможет. Если ему до вас нет дела, найдет повод, чтобы от вас отвязаться. Предлогов может быть сколько угодно.

В советские времена порядка было, разумеется, больше. Если создание нового поселения значилось в утвержденных планах, то процесс шел организованно, и каждый участник процесса выполнял свою долю обязанностей. С помощью МЖК было освоено достаточно много участок, и строительство шло вполне удовлетворительными темпами. Земля не рассматривалась частной собственностью, а потому речь об ее «оприходовании» не шла. Речь шла именно о строительстве жилья, и построенное жилье и было тем результатом, на который ориентировалось руководство и за что оно отвечало.

Теперь, после введения земли в частный оборот, имущественные отношения изменились, однако под них совершенно не выстроены адекватные (подчеркиваю – адекватные) подходы к организации градостроительной деятельности.  Не выстроено и адекватного налогового законодательства (в частности, нет нормального налога на недвижимое имущество). Ситуация сильно обострилась с 2005 года, после утверждения обязательных открытых аукционов. В итоге земля стала основным объектом купли-продажи для муниципальных органов, что резко повысило цены на участки. Это сыграло на руку не только муниципалам, но и многочисленным спекулянтам, зачастую действующим по тайной договоренности с чиновниками.

В итоге многие из нас считают, будто спекулятивные цены и есть РЕАЛЬНЫЕ  рыночные цены. И это несмотря на то, что из-за таких ценников огромные массивы земли по сию пору не введены в оборот. В нормальных рыночных условиях такого быть не может. Хотя бы потому, что в нормальном рынке есть очень хороший регулятор – налог на недвижимое имущество, благодаря которому ни один «девелопер», промышляющий земельными спекуляциями, не рискнул бы по десять лет держать участки по завышенной цене.

Это одна сторона вопроса. Другая, что в условиях нормальных рыночных отношений задача государства – содействовать росту капитализации земель за счет реальных вложений, за счет приумножения национального богатства. Делается это не путем повышения ценника, а исключительно путем инвестиций в освоение земли. И если есть люди, готовые это сделать, надо идти им навстречу.

Что получается у нас? Как наглядно показывает пример ЖСК «Сигма», желающих вложиться в освоение участков (подчеркиваю – пустующих участков) достаточно много. Но ненормальные начальные условия уменьшают их количество в разы. Даже при «бесплатном» выделении земли далеко не все могут потянуть первоначальный взнос. Что же говорить о тех, кто не входит в число льготников и вынужден платить за голые  участки – платить откровенно СПЕКУЛЯТИВНУЮ цену, иногда составляющую 30 – 40% от затрат на строительство самого дома? Когда такое происходит в стране, в регионе, где миллионы га земли зарастают бурьяном, такое положение вещей выглядит откровенным безумием!

Как же, в таком случае, должен был развиваться процесс? Первое, на что нужно ответить: а надо ли молодым ученым самостоятельно выступать в роли девелоперов, заказывать проекты, утверждать их, согласовывать сметы с региональным правительством, с коммунальным оператором? Почему бы просто не приобрести жилье «под ключ» по тем самым социальным расценкам, на которых настаивает Фонд РЖС – 34 тысячи рублей за квадратный метр? Задача государства как раз и заключается в том, чтобы организовать процесс освоения территорий именно таким образом, чтобы появлялись и такие проекты. Но такое возможно только в том случае, если градостроительная деятельность не будет подменяться оформлением имущественных отношений.

Какую задачу, по факту, реализовал Фонд РЖС? Нет, не задачу реализации социального проекта, а именно задачу льготной передачи государственного имущества. Землю де передали безвозмездно. И дело, вроде бы, сделано. Все остальное – «головная боль» членов ЖСК. И голова у них действительно болит. Но есть ли в том толк? Девелопмент – сфера профессиональной деятельности. И оттого, что будущие жильцы взваливают на себя эти функции, проект дешевле не станет, а только затянется по времени его реализация.

Как реализовывать такие проекты по уму? Здесь ничего нового изобретать не надо – достаточно оценить зарубежный опыт. Вначале осуществляется проект планировки территории, выделяются участки под строительство доступного жилья, оформляются генпланы. Все это осуществляется в рамках государственной программы развития жилищного строительства. Под программу выделяется соответствующий финансовый ресурс, в том числе в рамках государственной ипотеки. Далее, девелопер получает участок в освоение на определенных условиях. Оговаривается проект, общие объемы затрат и сроки освоения (последний пункт обязателен). Государство выступает в роли инвестора. Девелопер реализует проект за два года, получив свою норму прибыли. Граждане, выкупая жилье, оформляют ипотеку, и тем самым переводят долги девелопера на себя. Девелопер в расчете перед государством (и с прибылью). Покупатели погашают свои долги в рассрочку (15 – 20 лет).

Та же история и с коммуникациями. Нет никаких оснований при покупке жилья оплачивать капитальные затраты со стороны коммунальных операторов. Поставщики коммунальных услуг зарабатывают на продаже ресурсов, и все их затраты заложены в тариф. Покупатель жилья платит только за построенный дом. С «коммунальщиками» он расплачивается как потребитель услуг, не иначе.

Пока ничего из сказанного не реализовано. А ведь у государства была возможность создать возле Академгородка именно такой «образцовый» проект. И надо думать, что у СО РАН это получилось бы намного лучше. Кстати, кемеровская «Лесная поляна» в этом отношении является более удачным образцом. Возможно, именно потому, что здесь решались именно градостроительные задачи, а не банальное «оприходование» участков. 

Олег Носков

За 15 лет работы Президентской программы подготовки управленческих кадров для организаций народного хозяйства РФ ее выпускники стали оказывать существенное влияние на развитие страны.

В НГУ это направление развивается по особым программам. В стенах университета всегда готовили уникальных специалистов: менеджеров малых инновационных предприятий, маркетологов для инноваций, управленцев для нестандартных отраслей хозяйства. Начавшаяся реформа науки в стране породила потребность в управленцах в рамках науки. И НГУ, совместно со своими выпускниками работающими в Институтах ННЦ и организациями СО РАН, стал инициатором новой программы - Программы подготовки управленческих кадров в сфере науки.

Сейчас в Новосибирске объявлен конкурсный отбор специалистов на обучение по президентской программе подготовки управленческих кадров для организаций народного хозяйства на 2014-2015 годы, регистрация продлится до 18 августа.

Программа дает значительный импульс в развитии управленческих компетенций специалистов, укреплении их лидерских амбиций, стратегического и маркетингового мышления, проектной деятельности. Контакты с другими амбициозными и компетентными управленцами не только в регионе, но и в стране и за рубежом.

Программа финансируется за счет средств предприятия (34% общей стоимости обучения), федерального (33%) и регионального (33%) бюджетов (программа типа «А» – 100 000 рублей).
Участие в подготовке программы могут принять граждане Российской Федерации с пропиской в Новосибирской области. Обязательные условия для желающих: высшее профессиональное образование, общий стаж работы не менее пяти лет (в том числе проработать не менее трех лет на управленческих должностях), владение иностранным языком. 

Как сказал Сергей Лаврюшев, выпускник программы 2007 года, заместитель директора Института цитологии и генетики СО РАН - таких комплексных программ по подготовке управленцев в инновационной сфере в России мало, а в Новосибирске она лучшая. И переориентировать её на подготовку управленцев в научной сфере очень просто, поскольку инновации  и передовые исследования очень похожи.

– Девять месяцев подготовки и мы имеем подготовленного управленца в научной сфере, – отмечает Сергей Вячеславович. – В нашем институте такую подготовку прошли несколько человек и все они показали себя прекрасными сотрудниками, находящимися на своих местах.

Соб. инф.