Как сельскохозяйственная наука в России использует деньги налогоплательщиков, корреспондент «Газеты.Ru» выяснил, побывав во Всероссийском научно-исследовательском институте животноводства имени академика Л.К. Эрнста — институте, который получил крупный грант от Российского научного фонда в области сельскохозяйственных наук.

Сельское хозяйство по-научному

Выступая на конференции научных работников в мае 2015 года, первый заместитель руководителя ФАНО Алексей Медведев сравнил Российскую академию сельскохозяйственных наук, являющуюся теперь частью большой РАН, с «машиной времени» — потому что в ней занимаются исследованиями, которые были актуальны несколько десятилетий назад. Притом что в структуру бывшей РАСХН входят более 200 исследовательских институтов, изрядная доля скепсиса по поводу того, чем занимаются эти институты, присутствует, хотя, казалось бы, кому, как не представителям РАСХН, решать актуальную задачу импортозамещения. Корреспондент «Газеты.Ru» решил лично посмотреть, как сельскохозяйственная наука в России использует деньги налогоплательщиков, и отправился во Всероссийский научно-исследовательский институт животноводства (ВИЖ). Данный институт был выбран как организация, которая получила самый крупный грант от Российского научного фонда в области сельскохозяйственных наук.

Подмосковный поселок Дубровицы, находящийся рядом с ледовым дворцом подольского «Витязя», встречает нас построенной в стиле голицынского барокко в конце XVII века Знаменской церковью и живописными видами на реки Пахру и Десну. В этом поселке и находится ВИЖ, c 2014 года носящий имя академика Льва Эрнста (кстати, отца гендиректора Первого канала Константина Эрнста). Под его руководством в 1984 году здесь был создан первый центр трансплантации эмбрионов.

«Сейчас в России это направление называют одной из приоритетных инноваций. Вот только этой инновации уже больше тридцати лет, а восстанавливают ее лишь теперь», — с огорчением рассказывает директор института, академик РАН Наталия Зиновьева.

После того как в 2012 году биотехнологии стали одним из государственных приоритетов, то, чем в институте давно занимались, получило толчок к развитию. Кроме того, институт занимается генетикой, разведением, кормлением, биохимией животных, что в силу заданного государством курса теперь особенно актуально.

Учите английский

Сотрудники института сетуют, что за минувшие годы в России практически не выделялось средств на развитие животноводства, рынок оказался перенасыщен зарубежными продуктами, а производители попали в серьезную зависимость от поставок животных из-за рубежа. По словам директора ВИЖ, одним из главных позитивных моментов последних лет является создание Российского научного фонда, на средства которого — 25 млн руб. ежегодно — на базе ВИЖ совместно с четырьмя институтами создана новая лаборатория генетических ресурсов животных, которая реализует проект «Изучение, сохранение и рациональное использование биоразнообразия животных как основы получения здоровой, безопасной и высококачественной пищи».

Реализация проектов на грантовые средства ведется в институте давно. Тем не менее по объему финансирования с грантами РНФ они несопоставимы. Так, исследования одной головы скота стоят около 10 тыс. руб. При этом для наглядного результата необходимо изучить не менее 100 голов и потратить несколько миллионов рублей на расходные материалы и оборудование. Прежние объемы грантов делать это не позволяли. К примеру, провести секвенирование полного генома сейчас стоит примерно 200 тыс. руб.

«Больших изменений с момента начала реформ и создания «большой Академии наук» мы не почувствовали, потому что всегда контактировали с большим числом организаций», — рассказывает академик Наталия Зиновьева, проводя своеобразную экскурсию по коридорам научного учреждения.

На вопрос, в каких научных изданиях и на каком языке публикуются сотрудники института, директор ответила, что на русском большинству сотрудников писать легче, чем на английском: «Зачастую, имея даже неплохие данные, мы писали в русскоязычные журналы. Благодаря РНФ происходит «перестройка в мозгах» — государство дает деньги, а мы приходим к осознанию, что необходимо его достойно представлять на международном уровне».

По словам директора ВИЖ, сейчас сотрудники института на регулярной основе улучшают свой английский, занимаясь с двумя носителями языка, не говорящими по-русски.

Работая в рамках гранта РНФ, исследователи ВИЖ успели опубликовать тезисы в Journal of Animal Science (импакт-фактор 1,96), Reproduction of Domestic Animals (1,56) и в Journal of Reproduction and Fertility (3,1), а также отправить статью в Journal of Heredity (2), на которую пришла первая положительная рецензия. Большинство статей написаны в соавторстве с иностранными специалистами, а в реализации самого проекта участвует Брем Готтфрид, доктор ветеринарных наук, профессор, действительный член Австрийской и Немецкой академий наук, иностранный член РАН.

«Надеюсь, мы выполним индикаторы по публикациям. Покупать место под свои статьи в индексируемых мусорных журналах мы не собираемся», — утверждает Наталия Зиновьева, отметив, что пик публикационной активности в рамках проекта придется на 2016–2017 годы.

Коровы должны быть разные

В основе проекта лежит концепция рационального питания Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (FAO), согласно которой снижение генетического разнообразия флоры и фауны ведет к потере разнообразия в продуктах питания, результатом чего становятся проблемы в области здоровья человека.

«Раньше человек получал молоко и мясо, используя большое число пород. Имелось огромное число локальных пород, а продукты были разнообразными. Сейчас все сводится к монопороде: если необходимо молоко, то его дают коровы голштинской породы, если нужна свинина, то выращивают животных породы ландрас», — пояснила Наталия Зиновьева.

Вследствие этих процессов человек получает более бедный нутриентный состав пищевых продуктов, чем прежде. Кроме того, имеют место процессы изменения климата, что может привести к невозможности использования имеющихся пород в условиях изменившихся реалий. Для этого и необходимо сохранение биологического разнообразия.

В рамках проекта сотрудники ВИЖ и их коллеги пытаются дать оценку существующему разнообразию пород посредством современных методов: так, ученые изучают крупный рогатый скот, коз, овец, северных оленей и пчел.

«Мы хотим показать, что есть уникальные по своим генотипам локальные породы, которые в будущем будут востребованы. А для создания новых форм животных можно использовать дикие виды. Нам уже удалось показать, что это возможно, приливая кровь архаров и горных коз. Это позволит создать новые виды, которые могут выжить в экстремальных условиях», — рассказала Наталия Зиновьева.

За прошедший год исследователи из ВИЖ сумели существенно расширить банк ДНК института, создали практически с нуля банк ДНК диких видов. В частности, в распоряжении исследователей имеется около 40 образцов ДНК снежного барана, относящегося к занесенным в Красную книгу видам.

Исследователям уже удалось доказать, что среди снежных баранов существуют внутривидовые различия, и получить гибридов снежного барана и архаров, которые могут жить в экстремальных условиях, например в Якутии.

До конца 2015 года ученые планируют получить полногеномные данные по всем животным, которых изучают в рамках проекта. На их основе они смогут более глубоко и детально говорить о том, какие породы уникальны, а какие нет.

Наконец, в рамках проекта изучают северных оленей. Их геном до сих пор полностью не секвенирован, как и в случае со снежным бараном. Исследователи из ВИЖ надеются сделать это первыми в мире, однако подобную цель ставят перед собой и норвежские ученые.

В России северные олени считаются полудомашними животными, и существуют племенные хозяйства, где их разводят. При этом система контроля происхождения и отцовства животных отсутствует, что колоссально снижает эффективность воспроизводства. Для ее создания исследователи ВИЖ вместе с коллегами и проводят масштабные изыскания генома северного оленя.

От козерога до пчелы

Двор внутри института, где в летнее время держат животных, любовно называют физдвором. В нем кудахтанье разгуливающих около стогов сена кур смешивается с блеянием баранов, молчанием архаров и лязгом прутьев клеток.

«Особо буйных мы вычисляем сразу и отсаживаем. К таким даже за семенем в одиночку не заходим», — объясняют сотрудники института, пока корреспондент «Газеты.Ru» рассматривает гигантского козерога, прутья клетки которого того и гляди выпадут.

По соседству с горными баранами, линяющими овцами и козами разных мастей непринужденно пасется архар. Он выглядит довольно отрешенно, а во взгляде животного можно увидеть стоическое спокойствие, с которым, жуя сено, он смотрит на пришедших потревожить его покой людей.

Эти животные нужны для воспроизводства: искусственное оплодотворение позволяет получать редко встречающиеся в природе особи и исследовать их. Кроме того, они важны для создания гибридов, на основе которых впоследствии можно выводить новые породы. Благодаря выведению гибридов исследователи получили животных, которые растут быстро и которые растут медленно. Имея полногеномные данные, ученые смогут найти гены, которые отвечают за скорость роста.

Особенное внимание в ВИЖ уделяют исследованию якутских и ярославских пород коров, которые обладают наибольшим разнообразием, лучшим иммунитетом и приспособленностью к экстремальным условиям.

Интерес исследователей вызывают и пчелы — в частности, они оценивают генофонд серой горной кавказской пчелы. В результате застройки Красной Поляны из-за Олимпиады в Сочи большинство пасек были ликвидированы, осталось всего лишь около тридцати, что угрожает существованию этого подвида. При этом вымирание пчел, которое может привести к их полному исчезновению, связано как раз с процессом метизации — неконтролируемого скрещивания между разными подвидами пчел.

В погоне за мясом овцы

После падения курса рубля, когда иностранные фирмы резко повысили цены на оборудование для российских исследователей, в ВИЖ нашли выход. Так, в институте не стали покупать дорогостоящее оборудование, а прибегли к помощи немецких коллег, оплатив лишь покупку расходных материалов. Таким образом, исследователям удалось сэкономить в два раза больше средств, чем если бы институт занимался закупкой ДНК-чипов для изысканий напрямую.

В самой Лаборатории генетических ресурсов животных корреспонденту «Газеты.Ru» рассказали, что на днях к японскому блоку для расшифровки генома будет подключен российский модуль. По словам сотрудников, выяснилось, что определенное оборудование можно вполне делать российскими силами, например обращаясь за электроникой в Зеленоград.

Импортозамещение касается не только оборудования. Так, в ВИЖ в сотрудничестве с племенными предприятиями создают систему геномной оценки.

«Корова — это не стиральная машинка, которую можно купить, поставить — и вот она работает.

Любое животное живет ограниченный период времени, поэтому, даже приобретая за рубежом высокопродуктивных животных, мы вынуждены со временем отбирать следующие поколения.

Вот только у нас нет инструмента для отбора лучших: у животных могут быть выдающиеся по продуктивности родители, но посредственные дети», — рассказала Наталия Зиновьева.

Ведущиеся разработки нацелены на создание инструмента, который позволит отбирать следующие поколения животных. В силу того что сейчас Россия завозит до 50% племенных быков из-за рубежа, проблема с продуктивностью отечественных животных особенно актуальна. По словам Наталии Зиновьевой, на обеспечение независимости в этой области уйдет минимум пять-шесть лет.

Кроме того, повышению эффективности сельского хозяйства в России служат и гибриды.

«Имея дикие и домашние виды, мы получили овец, которые линяют. Шерсть, за исключением тонкой мериносовой, не востребована. Раньше грубая шерсть нужна была армии, а теперь она стала ненужной. Кроме того, овцы тратят колоссальное количество энергии на рост шерсти, но не очень сильно прибавляют в весе», — уточнила Наталия Зиновьева, добавив, что мясных пород овец в России пока что нет.

Один из главных трендов в мировом овцеводстве — выведение мясных бесшерстных овец, в чем ученые ВИЖ добились успеха. Исследования в области наук о жизни, активно поддерживаемые Российским научным фондом, в ближайшей перспективе помогут стране обеспечить себя всем многообразием сельскохозяйственной продукции самостоятельно.

Томские ученые обнародовали шокирующие результаты исследований зольных остатков из российских крематориев. У жителей различных регионов страны обнаружилось свое "геохимическое лицо".

На протяжении нескольких лет сотрудники томского политехнического университета изучали зольные остатки из крематориев крупнейших городов России.

- Наши молодые ученые обследовали крематории Санкт-Петербурга, Екатеринбурга, Ростова-на-Дону, Новосибирска, Норильска, Новокузнецка, - сообщил "РГ" профессор кафедры геоэкологии и геохимии ТПУ Леонид Рихванов. - В каждом крематории специалисты взяли порядка 20 проб. В итоге  мы получили сногсшибательные результаты. Исследования состава проб показали, что в человеческих останках накапливаются химические элементы, встречавшиеся в избытке в той местности, в которой жили люди.

По словам томских ученых, каждый город России имеет свое геохимическое лицо. Производство в мегаполисах влияет на организм человека. К примеру, в Новосибирске исследователи обнаружили в зольном остатке аномальную концентрацию золота.

- Вполне возможно, что это связано с тем, что в Новосибирске работает золотоплавильный завод, где золото переплавляют в слитки, - сообщает пресс-служба ТПУ.

В Екатеринбурге в зольном остатке преобладает бром, в Ростове-на-Дону - торий, а в Новокузнецке - алюминий.

Авторы проекта уже озвучили результаты своей работы на шестой международной конференции по медицинской геологии MedGeo-2015 в Португалии. В дальнейшем ученые намерены продолжать геохимические исследования.

На прошлой неделе я принял участие во втором заседании рабочей группы, занимающейся  разработкой регламента по использованию территорий на объекте культурного наследия «Новосибирский Академгородок». Конечно, статус культурного наследия – это очень хорошо и даже необходимо. Однако, с другой стороны, это накладывает очень сильные ограничения на развитие Академгородка. В частности, речь идет о научной зоне, для которой предложено (в ряду целого ряда ограничений) ввести ограничение на строительство высотных объектов.

На эту тему давно уже ведется  немало споров. Одни настаивают на том, чтобы сохранить нашу уникальную архитектурную среду, другие считают, что Академгородок нуждается в коренной реконструкции, предполагающей уплотнение застройки путем возведения высотных зданий. Если для сторонников первого подхода Академгородок выступает как некий культурный заповедник, то вторые связывают современный облик этой территории именно с высотным строительством – как это давно происходит во многих районах Новосибирска.

Ничего не имею против сохранения уникальности архитектурной среды Академгородка, и в то же время настаиваю на том, чтобы научный центр олицетворял развитие. В данном случае я выступаю как сторонник «Третьего пути». Здесь не нужно всё грести под одну гребенку. Необходимо четко конкретизировать, в отношении чего будут наложены ограничения. Ведь одно дело – жилищное строительство или общественные здания. И совсем другое дело – инфраструктурные объекты. И особенно - объекты, связанные с научными исследованиями.

Для начала отмечу очевидный факт: наш научный центр создавался именно для решения вопросов развития, где наука играет ведущую роль. Вся наша уникальность в плане организации жилой среды напрямую направлена на получение серьезных научных результатов. И никак иначе. Утратив свое исходное значение, мы просто-напросто утратим право на какой-либо особый статус. И тогда нас реально ожидает «уравниловка», которая неизбежно приведет к тому, что нам устроят банальное «уплотнение». После чего мы ничем уже не будем отличаться от других районов города.

Это означает, что Академгородку просто необходимо выглядеть современно, быть всегда на шаг впереди, всегда подчеркивать свое значение в роли научного центра. И важно сделать так, чтобы все жители Новосибирска понимали эту роль. Вопрос лишь в том, как правильно нужно понимать  современность, которой мы будем добиваться для Академгородка, особенно учитывая его непосредственное отношение к науке.

Так, наш институт (Институт цитологии и генетики СО РАН) вышел с предложением о снятии ограничений по высотности для инфраструктурных объектов и уникальных научных установок. Например, Институту теоретической и прикладной механики (ИТПМ СО РАН) понадобится возвести не горизонтальную, а вертикальную аэродинамическую трубу. Допустим, такая установка необходима для продвижения каких-то важных научно-исследовательских направлений. Это достаточно серьезный высотный объект. И что придется делать в этом случае? Отказаться от фундаментальных исследований?

Или возьмем трубы и прочие высокие вертикальные объекты, необходимые для отвода тепла или каких-то веществ. Они могут быть высотой с десятиэтажный дом. И вообще, речь идет о любой установке, требующей вертикальной планировки.

Необходимо понимать, что упомянутые ограничения отрицательно сказываются на инвестиционной привлекательности Академгородка именно как научного центра! Грубо говоря, если мы на своей территории не сможем (из-за ограничений) построить новейший электронный коллайдер, то его построят в другом месте. И тогда наши ученые поедут работать туда!

Поэтому еще раз подчеркиваю: Академгородок – это не музей под открытым небом, это не культурный заповедник. Это – территория развития. Его нельзя вот так просто взять и законсервировать как какой-нибудь исторический центр старого города. Гордясь нашим славным прошлым, необходимо помнить, что мы работаем на будущее.

Отсюда следует, что подход к ограничениям необходимо четко дифференцировать. Естественно, мы не ни в коем случае не должны уподобиться новым спальным районам Новосибирска, утыканным плотно расставленными высотками. С этими высотками всё понятно. И мы у себя в Академгородке ничего подобного допустить не можем. Вопрос этот даже не обсуждается! Ограничения, в нашем случае, должны действовать в отношении новых жилых объектов. Здесь нельзя допускать уплотнения за счет безумной «точечной застройки», которая ухудшит условия проживания и дурно скажется на благоустройстве территории.

Точно так же нельзя покушаться на фасадные линии академических институтов. Их мы рассматриваем в качестве объектов культурного наследия. С этим никто не спорит.  Но что касается территорий тех же институтов, находящихся за фасадными линиями, то они, безусловно, должны служить целям развития науки, и подобные ограничения на них распространяться не могут. Как-никак, формально они как раз и являются зонами развития, а значит, должны выполнять эту функцию.

Надеюсь, высказанная мной позиция будет учтена рабочей группой при составлении регламента, который к первому сентября должен оказаться на столе губернатора для дальнейшего обсуждения. Сейчас очень важно, чтобы был услышан голос наших академических институтов, поскольку территория научного центра является для них, образно говоря, пространством для жизни. И если принятые ограничения отрицательно скажутся на перспективных исследованиях, мы неизбежно получим проблемы с инвестициями. В результате, уверяю вас, нам придется распрощаться со своей уникальностью, поскольку она полностью (еще раз напомню) зиждется на нашем месте в современной науке. Утратим здесь лидерство – утратим всё.

Напомню, что данный регламент является критичным – если его утвердят, то поменять его в дальнейшем будет весьма проблематично. Сам по себе он достаточно жесткий. Так что осмыслить сказанное нужно сейчас. Это напрямую зависит не только от того, как мы понимаем роль Академгородка в развитии города и области, но и от того, как мы понимаем роль науки в развитии страны.

Сергей Лаврюшев

Как набрать большой индекс цитирования, работая в России? Дискуссию о развитии российской науки на страницах «Газеты.Ru» продолжает директор Института физики высоких давлений РАН академик Сергей Стишов.

Задача ученого — производить новое знание и сделать это знание достоянием человечества. Для этого мы работаем, хотя не многие из нас столь торжественно определяют свою миссию. Нам просто нравится узнавать новое, при этом не все, что мы производим, является действительно новым и важным. Со временем все лишнее отсеивается, а истинно новое входит в учебники, монографии, энциклопедии и т.д.

Однако все это может не случиться при жизни ученого. Текущий вклад ученого в науку сейчас принято оценивать с помощью простого, но небесспорного критерия — индекса цитирования, то есть числа цитирований трудов ученого в литературе. Действительно, если вас не цитируют, значит, никакого вклада в науку вы не сделали. На самом деле не все так просто. О вашей работе могут вспомнить через несколько лет, как это нередко бывает. С другой стороны, кто-то с помощью коллег и самоцитирования может значительно нарастить свой индекс, но это не имеет ничего общего со вкладом в науку.

Так или иначе, индекс цитирования приобрел неоправданно большое значение на Западе и сейчас принимается на вооружение в нашей стране. Это означает, что нужно публиковать как можно больше (publish or perish) и добиваться максимального цитирования, чтобы не потерять работу и получать средства (гранты), необходимые для проведения исследований.

Я только что вернулся из Барселоны, где участвовал в 20-й Международной конференции по магнетизму, и именно это обстоятельство послужило поводом для написания настоящей заметки. В конференции принимали участие более 2 тыс. участников.

Масса докладов. Среди них пленарные (1 час), полупленарные (45 минут) и приглашенные (30 минут) — и ни одного из России!

Среди устных докладов (15 минут каждый) было около десяти российских. Среди 93 членов International Advisory Committee нет ни одного россиянина, что, собственно, и объясняет ситуацию.

Вопрос, в настоящих условиях — «ожесточенной» борьбы за индексы цитирования — так ли уж важно числить в своем активе пленарные, приглашенные и устные доклады на международных конференциях? Само по себе это важно, поскольку устный доклад и последующая дискуссия могут способствовать признанию работы и тем самым повысить ее цитируемость. Кроме того, участие в конференциях, особенно в ранге устного докладчика, повышает оценку эффективности работы ученого. С другой стороны, казалось бы, упомянутая активность уже указывает на высокий международный статус ученого и, соответственно высокую цитируемость.

Все это, однако, представляет собой задачу о курице и яйце.

Действительно, например, вы сделали хорошую работу и отправили ее для публикации в журнал с высоким импакт-фактором, преодолели сопротивление рецензентов, и — ура! — работа напечатана. Означает ли это, что ваша работа будет широко цитироваться? Вовсе нет. Дело в том, что научные территории, равно как и все другие, фигурально поделены между различными группами (кланами), в данном случае научными. Эти кланы могут быть расположены в различных странах, но они обмениваются между собой студентами, постдоками, проводят совместные исследования и пр. Фактически лидеры этих кланов определяют тематику конференций и ведущих докладчиков. Представители этих кланов также в значительной степени контролируют и редакции соответствующих журналов. В свое время мой хороший знакомый — канадец жаловался мне, что доступ в журнал Phys.Rev.Lett. находится под контролем научной «мафии» фирмы «Белл» и пробиться туда нет никакой возможности.

Существенно, что европейские и американские ученые могут свободно перемещаться практически по всему миру, что, увы, мы делать не можем.

Более того, мы не можем приглашать к себе иностранных студентов и постдоков ввиду невозможности обеспечить им адекватное содержание.

Уезжающие на Запад наши бывшие студенты быстро становятся «иностранными» учеными и не могут помочь нам сформировать паритетные взаимоотношения с соответствующими группами. Таким образом, мы оказываемся чужими в этом сложном конкурирующем мире.

Итак, продолжим. Вы опубликовали приличную работу в приличном журнале. Здесь возможны десятки сценариев, начиная от полного игнорирования работы и ее упоминания сквозь зубы наряду с другими работами, часто не имеющими отношения к делу, до восторженных, может быть не всегда искренних, откликов. Вы, наверное, удивитесь, что работа, опубликованная даже в весьма престижном журнале, не гарантирует вам участия в той или иной конференции в качестве приглашенного докладчика. Я помню, как один мой американский коллега жаловался мне в надежде на мою помощь, что его доклад, отправленный на конференцию по высоким давлениям, не получил статуса доклада по приглашению, хотя в его активе было несколько публикаций в Nature и Science. Все это совершенно понятно.

У членов оргкомитета есть свои сотрудники, ученики и, в конце концов, друзья и их ученики и прочие, и поскольку каждый шаг может быть использован для получения грантов или продвижения по службе, то предпочтение отдается именно этим людям.

И никакие сантименты, связанные с тем, что вы, например, происходите из всем известного института, где работали великие ученые, здесь не помогут.

Конечно, если вы сделали гениальную работу, то все эти мелкие соображения, как правило, теряют силу и вы получите пленарный доклад и обширное цитирование. Но делать гениальные работы каждый день не получится. Более того, что делать тем, кто публикует доброкачественные работы, не содержащие особых откровений, но представляющие собой вполне определенный научный вклад?

Сейчас интернет заполнен рекомендациями, как повысить свой индекс цитирования. Ниже я выборочно привожу рекомендации крупнейшей в России электронной библиотеки научных публикаций eLibrary:

«Пути повышения индекса цитируемости и индекса Хирша

Многие ученые задаются вопросом, как повысить индекс Хирша и как повысить индекс цитируемости РИНЦ. Для этого необходимо:



• Стремиться публиковать оригинальные статьи высокого научного и практического уровня, на которые охотно бы ссылались другие авторы.

• Публиковаться в соавторстве с коллегой, имеющим высокие наукометрические показатели.

• При направлении публикации в англоязычные издания давать ссылки на собственные статьи, опубликованные в переводной литературе.

• Увеличить обмен ссылками с коллегами, а также самоцитируемость».

Первый пункт совершенно бесспорен. Надо делать хорошие работы.

Метод, указанный в пункте два, пользуется определенной популярностью, хотя и выглядит несколько сомнительно с этической точки зрения. Действительно, зачем коллеге с высоким индексом публиковаться с вами? Значит, вы предлагаете ему то, чего у него нет, или, по-другому, предлагаете ему себя. Однако если ваши предложения или идеи представляют собой нечто ценное, то они перехватываются этим высоко цитируемым коллегой и вы остаетесь ни с чем.

Пункт третий может немного помочь.

Что же касается четвертого пункта, то это уже какие-то махинации, и уважающий себя человек не будет этим заниматься.

Итак, остается практически один путь — делать хорошие работы.

Но один в поле не воин. Однако, если вокруг вас будет группа людей, систематически печатающих хорошие работы в хороших журналах, шансы на то, что вас заметят и будут цитировать, значительно увеличатся.

Не следует упускать из виду продвижение лучших работ на институтских англоязычных сайтах, участие в международных конференциях и организацию международных конференций.

Ну и затем, как это ни печально, не меняйте тематику исследований. В противном случае вас скоро забудут ваши прежние коллеги и не скоро признают новые.

По-видимому, можно придумать много различных ухищрений, повышающих вашу цитируемость. Однако только полная интеграция России с демократическим мировым сообществом и последующее свободное общение с коллегами, безвизовые путешествия по миру, возможность трудоустройства иностранных ученых разного калибра в России, наличие современного оборудования и пр. дадут вам равные возможности для восхождения на вершины мировой научной элиты.

Примечания.

1. Я описал некоторые проблемы, с которыми сталкивается ученый, желающий получить большой индекс цитирования. Я пытался показать, что средний индекс цитирования даже хорошей российской работы будет всегда ниже эквивалентной западной. Поэтому попытки наших агентств и деятелей правительства (вспомним речи Ольги Голодец) судить нас, ученых, пользуясь наукометрическими критериями, не вполне адекватны.

2. Мне лично очень не нравится фетишизация всех этих индексов. Публикацию пространных списков российских ученых с индексами за все время, за последние семь лет, или тех, у кого индекс больше тысячи, я рассматриваю как неавторизованную публикацию персональных данных и, следовательно, вторжение в частную жизнь. Здесь я вспоминаю, изречение печально известного капиталиста Полонского (сейчас находится в узилище), который сказал на какой-то там вечеринке: «У кого нет миллиарда, те могут идти в...»

При развитии тенденции, связанной с увлечениями индексами, я боюсь, что мы скоро станем говорить: «У кого индекс цитирования меньше тысячи, те могут идти…»