Интервью с заведующим кафедрой автоматизированных электроэнергетических систем Новосибирского государственного технического университета (НГТУ), профессором Александром Фишовым

– Александр Георгиевич, у нас в Новосибирске в последнее время некоторые застройщики рискнули создать собственные, автономные объекты генерации тепловой и электрической энергии для своих новых микрорайонов. То есть они отказались от услуг энергетических монополистов. Как Вы оцениваете данный прецедент с профессиональной точки зрения?

– Должен сказать, у нас в городе многие коммерческие структуры уже занимаются этим бизнесом  или планируют его начать. Конкретный пример – концерн «Сибирь». Он, фактически, все свои новые объекты обеспечивает собственной энергией, а также обеспечивает энергоснабжение многих потребителей в прилегающих районах. И это оказывается очень выгодным делом – и потребителям, и самой компании.

– Если я не ошибаюсь, у них там были какие-то проблемы.

– Эти проблемы связаны с тем, что малая энергетика у нас пока еще работает, как правило, в изолированном варианте, то есть,  автономно. А когда автономный источник энергии не связан с другими источниками, с надежностью получается не очень хорошо. Если же эти локальные системы энергоснабжения   объединяются   – как это уже делалось  при формировании нашей национальной энергетической системы  «Единая энергосистема  России» - то данная проблема сразу же решается. Иначе говоря, объединив несколько автономных систем энергоснабжения,  мы тем самым реально обеспечиваем надежность их работы. Эта как раз одна из тех задач, которую необходимо решать, развивая распределенную энергетику и устраняя, таким образом, недостатки, свойственные первым этапам роста.

– На каком уровне сейчас находится развитие этого направления у нас, в Новосибирске - в сравнении с другими городами страны?

– На мой взгляд, сравнивать по этому признаку города не продуктивно, поскольку с энергетикой дела обстоят везде по-разному. В каких-то городах есть избытки энергетических мощностей, и ,в этом плане, у них всё хорошо. Если взять, например, Красноярск, то тамошняя ГЭС обеспечивает энергией половину Сибири. Поэтому Красноярску, возможно, и не нужно развивать малую энергетику.

В Новосибирске же ситуация совершенно другая.  У нас своих энергоресурсов практически нет. Новосибирская ГЭС – это относительно маленькая станция, дающая всего 10% того, что нам нужно. А всё остальное мы получаем на привозном топливе, в том числе, на кузбасском угле.

Кроме того, даже с учетом этого привоза у нас всё равно есть дефицит по электроэнергии. И этот дефицит прогрессирует. Городу, в общем-то, нужна еще одна ТЭЦ. Если, конечно, идти здесь традиционным путем. А сейчас такую ТЭЦ построить очень трудно, поскольку никто в подобные дорогостоящие объекты со сроками окупаемости  порядка  25 лет вкладываться не хочет. Инвесторам ждать столько времени неинтересно. В таких условиях как раз лучше всего развивать малую энергетику, так как в малой энергетике строки окупаемости гораздо  меньше – от трех до пяти лет. Поэтому именно здесь  есть интерес со стороны инвесторов.

– Можно ли в этом деле рассчитывать на поддержку властей?

– Рассчитывать можно при условии высококачественной экспертизы по всем проектам развития системы энергоснабжения города.   Если у нас будет организован компетентный научно-технический совет по развитию распределенной энергетики в составе общей системы энергоснабжения города, то для властей он окажется хорошим подспорьем при принятии решений.

– Я так понимаю, что если эту тему не поднимать, то власть может пойти привычным путем? Например, принять решение о строительстве новой ТЭЦ.

– Строительство новой ТЭЦ обсуждается уже двадцать лет, а реального инвестора - по указанной выше причине - до сих пор так и не нашли. Надо понимать, что у нас наступила совершенно другая пора. Централизованная система энергоснабжения имела свои плюсы, пока всё принадлежало государству, которое брало на себя все риски и расходы. Того государства уже нет. И нам ждать от государства каких-то огромных инвестиций в наши крупные энергетические объекты не приходится. Инвесторы сейчас в основном – частные. Для них срок окупаемости в 25 лет совсем не подходит.

Есть и другая причина: сегодня не выгодно строительство крупных ТЭЦ, поскольку решающим фактором становится энергоэффективность.

Потери, которые мы имеем в централизованных сетях, сейчас никого не устраивают. Так, нормативные потери в электросетях составляют 10 – 12 процентов. Есть еще и коммерческие потери, которые могут дойти до 20 процентов. В теплосетях потери составляют не менее 20 процентов. Что касается распределенной энергетики, то  в том-то и состоит ее прелесть, что генерация нагодится рядом с потребителем, и ,потому, потери составляют всего 1 – 2 процента. Разница, как видите,  – на порядок.

Есть и еще одно важное обстоятельство – к нам, наконец-то, пришел газ. Как правило, говоря о малой, распределенной энергетике, мы рассматриваем вариант когенерации – совместного производства тепла и электроэнергии. Чисто технически проложить газовую трубу до электростанции значительно проще, чем тянуть трубы централизованного отопления и электрических сетей, строить преобразовательные подстанции. На таких станциях, кроме того, есть еще и резервные агрегаты, работающие на дизельном топливе. Поэтому развитие распределенной энергетики – это путь радикального повышения энергоэффективности, и   надежности. Чем больше у нас будет таких генерирующих источников, тем выше будет живучесть системы в целом.

– Мне часто приходилось выслушивать скептические высказывания по адресу распределенной энергетики. Чем, по-Вашему, вызван этот скепсис?

– Любое новое дело пробивает себе дорогу через сопротивление. Хотя в данном случае ничего особо оригинального не предлагается – этим путем идет весь мир. Сейчас, кстати, любое серьезное предприятие рассматривает возможность создания собственного автономного источника электрической и тепловой энергии. В условиях газификации это вполне разумно. Остается только объединять такие объекты в  системы, чтобы повысить их надежность. 

В принципе, малые источники можно включать и в существующую централизованную систему, но здесь есть технологические и экономические трудности, поскольку для такого включения необходимы большие реконструкционные работы. Эти работы очень дорогостоящие. Речь идет о суммах, соизмеримых со стоимостью самих станций. Кроме того, большая энергосистема, в общем-то, не очень заинтересована в малых объектах генерации. Поэтому такое присоединение вызывает большие трудности. А объединение между собой малых объектов является более рациональным вариантом, для чего используются обычные кабельные линии. Затраты тут относительно небольшие. Так что технически это всё вполне можно осуществить. 

– Насколько будет задействован для этих целей наш научный потенциал?

– Я полагаю, что многие технические решения будут созданы как раз на основе тех предложений, которые  есть и  будут у наших ученых. Это принципиально важный момент. Идеально было бы так организовать все процессы, чтобы Новосибирск стал экспортером технологий по распределенной энергетике. В этом  отношении у нас накопилось уже достаточно много интересных технических решений. Ученые, в принципе, во многих вещах свое дело сделали – они нашли эти решения. И теперь нужно сделать серьезный шаг от теоретических решений до самой технологии. Необходимо оборудование, а значит, нужно создавать опытные образцы. Конечно, можно найти и турбины, и генераторы. Только надо понимать, что это всё будет нормально работать лишь в том случае, если будет создана соответствующая система управления. Нужна автоматика. Её пока еще практически нет. Я имею в виду саму систему, которую нужно будет создать. Вот это как раз та задача, которую необходимо сейчас грамотно решить. Если мы этого добьемся, то тогда у нас четко выстроится вся концепция распределенной энергосистемы – не в виде изолированных небольших станций, а именно в виде сети. Здесь выстраивается своего рода сотовая структура сети, где в узлах находятся генераторы и нагрузки.  

– С чего планируется начать развитие данного направления в нашем городе?

– Сейчас нами рассматривается пилотный проект в отношении одной из зон Академгородка. Там есть энергоблоки, каждый из которых в отдельности работает не очень хорошо, но если их объединить в одну сеть, то надежность  будет на уровне «ЕЭС России». Я полагаю, что это просто идеальный полигон для создания упомянутой системы. Этот проект как раз открывает путь развития распределенной энергетики в нашем городе, и ему нужно оказывать всяческое содействие.

Беседовал Олег Носков

Томские ученые разработали уникальную систему электропитания для телеуправляемых подводных аппаратов. Как сообщили "РГ" в пресс-службе "ИНО Томск", это первая в России система электропитания такой большой мощности - до 60 киловатт.

"Система способна передавать энергию на глубину до 6000 метров, это предельное значение для известных глубин океанов и морей", - рассказал замдиректора НИИ автоматики и электромеханики Томского госуниверситета систем управления и радиоэлектроники Виктор Рулевский.

В НИИ сконструированы три системы мощностью 10, 21,5 и 60 киловатт, в основе - модульный принцип, то есть путем добавления или исключения отдельных модулей можно получить необходимую для тех или иных задач мощность. Система электропитания глубоководных роботов условно состоит из двух частей: одна на борту корабля, другая - на подводном аппарате. Управлять системой можно с помощью дистанционного пульта или встроенного сенсорного монитора.

На сенсорном мониторе отображаются все технические параметры работы системы, в том числе переход на аварийный режим в случае неисправности. При этом для ремонта системы не нужно полностью отключать подводный аппарат от питания, как требовалось раньше, - разработка томских ученых предусматривает возможность замены неисправного блока без отключения системы, дополнительную нагрузку в этот момент берут на себя другие модули. Это новшество является принципиально важным, так как устраняет риск потери дорогостоящего глубоководного оборудования.

Телеуправляемый подводный комплекс с системой питания в 21,5 киловатт уже прошел государственные испытания и установлен на научно-исследовательском судне "Селигер". Испытания еще двух систем начнутся в этом месяце.

Как меняется бизнес-модель станкостроительных компаний в условиях резких скачков валют и санкций, где изыскиваются возможности по локализации производства и каким образом это влияет на стоимость поставляемого оборудования – об этом мы поговорили с главой российского дочерней компании международного машиностроительного концерна GEA Group AG, корпорации с годовым оборотом в 5 млрд. евро, генеральным директором компании ГЕА в России - господином Оливером Ческотти.

Господин Ческотти, расскажите, пожалуйста, как деятельность международной компании соотносится с импортозамещением?

Оливер Ческотти (О.Ч.) Ничего удивительного в этом нет. Наша компания имеет очень давнюю историю отношений с Россией, которая началась еще во времена СССР - именно тогда мы начали поставки наших фирменных винтовых компрессоров тогда еще компании VEB Kuehlautomat (позднее вошла в состав GEA), изготавливаемых в ГДР, для нефтегазовой отрасли Советского Союза. И знаете что?! Еще кое-где остались, поставленные несколько десятилетий назад компрессоры, которые до сих пор исправно служат!

Ну, в этом как раз ничего удивительного нет - имея ввиду знаменитое немецкое качество и надежность, но чем сегодня занимается GEA на российском рынке и как она может помочь России в таком не простом вопросе, как «импортозамещение»?

О.Ч. Это очень хороший вопрос. Мне кажется, что именно сегодня мы можем быть полезны России, как никогда! Начнем с того, что, несмотря на немецкие корни, сегодня GEA это глобальная инжиниринговая компания (аббревиатура GEA расшифровывается как Global Engineering Alliance - Глобальный инжиниринговый альянс, ред.), представленный более чем в 50 странах, в т.ч. в России, где у нас в штате работает более 350 специалистов, в основном инженеров. И вот из них всего три иностранца, включая меня. Т.е. сегодня мы создаем высокотехнологичную продукцию для российского рынка, для российских условий и, что очень важно, силами российских же специалистов. А импортозамещение не возможно без импорта современных технологий в машиностроении, которыми как раз обладаетGEA и которыми она готова делиться с Россией. Доказательством тому служит исследование, проведенное компанией в марте прошлого года, когда GEA Group подготовила обзор, в котором определяется стратегическое значение присутствия компании на тех или иных рынках и в регионах. Измерялись 2 фактора: оборот компании на том или ином рынке в данный момент и ожидание по стратегическому потенциалу роста в будущем. И среди 50 стран, которые участвовали в данном рейтинге Россия заняла 5 место, причем в основном за счет перспективы развития. Это значит, что GEA Group придает сегодня очень большое значение стратегическому присутствию на российском рынке.

Какие интересные проекты в России вы уже реализовали?

Одним из самых сложных и интересных проектов, где использовались наши холодильные агрегаты, было оснащение олимпийской санно-бобслейной трассы в Сочи. Это уникальный проект, который не имеет мировых аналогов. Дело в том, что из-за перепада высот и температур условия эксплуатации больших участков трассы сильно различаются. Использование наших холодильных российских инженерных решений позволило отдельно регулировать температуру для каждого поворота трассы с точностью до одного градуса, а эксплуатирующие службы управляют всеми процессами из диспетчерского пункта, подбирая нужный температурный режим, в зависимости от значительно колеблющихся погодных условий и инсоляции.

Да, но вы же по-прежнему импортируете из Германии ваши знаменитые компрессоры?

О.Ч. Да, это так. Но нужно понимать, что компрессор, в данном случае, это всего лишь сердце большого и сложного агрегата, как мотор для автомобиля. А саму промышленную установку, например газодожимную станцию, мы уже собираем здесь, в России. Причем мы довели степень локализации производства по некоторым видам продукции до 75%! Несмотря на то, что нам иногда было бы удобнее просто импортировать комплектующие из других стран, мы делаем ставку на производственные площадки в России, которых на сегодняшний день 3: в г. Климовск (производство холодильного и компрессорного оборудования), в г. Коломна и в г. Воронеж (производство оборудования для сельского хозяйства). Мы понимаем, что без ответственного подхода к развитию производства и технологий именно здесь, в России, компания не имеет морального права рассчитывать на полноценное присутствие на российском рынке, тем более в нынешних, не простых условиях. Развивая производство здесь, мы на деле доказываем, что деятельность компании не направлена на извлечение сиюминутной прибыли и чтоGEA в России всерьез и надолго. Именно поэтому мы сегодня так широко представлены на этой выставке.

Тогда расскажите об основных направлениях деятельности компании в России

О.Ч. Тут нужно сказать, что GEA Group объединяет в больше 250 инженерных и производственных компаний, из них порядка 20 компаний присутствуют на российском рынке. В рамках проходящий на данный момент реорганизации они будут объединены в одно юридическое лицо. Если говорить о продукции, то на сегодняшний день компания ГЕА – одна из лидирующих российских организаций по поставкам газокомпрессорного и промышленного холодильного оборудования для отечественной нефтегазовой отрасли, активный участник программы импортозамещения. В условиях постепенно истощающихся месторождений Сибири это приобретает особую актуальность, т.к. наши газодожимные станции позволяют продлить срок эксплуатации тех газовых месторождений, где имеющегося давления уже недостаточно для традиционного способа добычи, таким образом, на несколько лет продлевается жизненный цикл газового месторождения. Также наша компания уделяет первостепенное значение таким секторам, как промышленный холод и поставка промышленного оборудования для пищевой промышленности, в первую очередь для мясопереработки и молочной промышленности. Таким образом, для нас приоритетные те направления, которые правительство России считает ключевыми. Например, мы очень внимательно сейчас рассматриваем наши возможности по импортозамещению в фармацевтике, где GEA имеет большой опыт в поставке соответствующего промышленного оборудования, но пока очень мало представлена на российском рынке. А это ведь вопрос национальной безопасности России. Также, помимо поставки и пуско-наладочных работ, мы осуществляем полное после продажное обслуживание всего нашего оборудования. Развитие сервиса является еще одним ключевым направлением деятельности компании в России, и мы рассчитываем, что его доля в общих оборотах будет значительно увеличиваться. Нашим клиентам будет выгодно отдавать сервис на аутсорсинг и экономить на собственных технических службах, как это принято во всем мире.

Кстати о санкциях, скажите, сказались ли они на деятельности компании в России?

О.Ч. Напрямую режим санкций на нас никак не отразился, ввиду того, что поставляемое нами промышленное оборудование никоим образом не попадает под санкционную политику Евросоюза. Эти ограничения, если разобраться, очень выверенные и точечные, касаются в основном продукции двойного назначения и нас не затрагивают. Об этом известно нашим российским партнерам и они уверены в надежности поставок. Другое дело-довольно не простая экономическая ситуация в общем…

Вы имеете ввиду девальвацию рубля?

О.Ч. Да, и это тоже. Ведь, несмотря на большую степень локализации, мы вынуждены пока импортировать ключевое оборудование, а девальвация существенно повышает его стоимость, оно становится менее доступным для наших клиентов в России. Также негативно влияет на бизнес дороговизна кредитов и неопределенность относительно длительности режима контрсанкций. С одной стороны, сейчас самое время открывать новые линии по производству тех же сыров, например. С другой стороны -оборудование подорожало, кредит дорогой, а сколько продлятся контрсанкции, которые поддерживают развитие местного производителя, никто точно сказать не может… Тем не менее, в последнее время, мы фиксируем повышение интереса потенциальных клиентов к продукции GEA и это вселяет определенный надежды на оживление рынка.

А испытываете ли вы при работе в России какие то сложности, помимо чисто экономических?

О.Ч. К сожалению, да. Нас очень беспокоит вопрос коррупции и непрозрачности тендеров. Необходимо учитывать, что в условиях ограниченной конкуренции, вызванном режимом санкций, необходимо обеспечить не просто импортозамещение, а импортозамещение на высоком, конкурентоспособном уровне. Иначе эти продукты будут никому не нужны. Все это возможно, но только при равном и прозрачном подходе. Мы надеемся, что в России это понимание есть на самом высоком уровне и с оптимизмом смотрим в будущее.

То есть, несмотря на все сложности, Вы остаетесь оптимистом?

О.Ч. Несомненно! Знаете, я очень давно живу в России и очень люблю эту страну, русский язык, культуру… Я уверен, что у России есть все условия, чтобы выбрать правильный вектор развития, направленный на становление отечественного производства и машиностроения, на реиндустриализацию, если так можно выразиться. Необходимо помнить, что любой кризис, это время не только трудностей, но и возможностей. Трудности нужно преодолевать, а возможности использовать. Мы, в свою очередь, будем этому всячески способствовать.

Спор о будущем Новосибирского научного центра, о сохранении культурного наследия, об уникальности этого места не выходит, как правило, за рамки архитектурно-градостроительных вопросов. Чаще всего мы слышим разговоры об этажности домов, о плотности застройки, благоустройстве, о создании пешеходных зон, о том, что здесь можно строить, а чего строить нельзя. И при этом очень часто  за скобками остается вопрос о чисто технических вещах. В частности, о состоянии инженерной инфраструктуры и энергетических объектов, обеспечивающих жизнедеятельность Академгородка. Согласимся, что в случае неблагоприятного положения дел в этой важнейшей сфере все грандиозные планы развития окажутся всего лишь прекраснодушными мечтами в стиле «Нью-Васюков». 

Какова ситуация на сегодняшний день? Как мне пояснили в департаменте энергетики и ЖКХ мэрии Новосибирска, уже сейчас Академгородок испытывает дефицит по электроэнергии где-то на уровне 40 МВт.

Отметим, что Новосибирск потребляет чуть более 3 тысяч МВт. И указанный дефицит для одной относительно небольшой городской территории представляется довольно ощутимым. Правда, необходимо уточнить, что дефицит в данный момент определяется заявками на присоединение к сетям со стороны застройщиков, реализующих на этой территории свои проекты. И во многих случаях им приходится отказывать в силу банального отсутствия технологических возможностей (текущие потребности худо-бедно пока еще удовлетворяются).

О чем это говорит? О том, что серьезное развитие территории находится сейчас под большим вопросом в силу указанной причины. Иначе говоря, головокружительная тема создания Наукополиса требует очень серьезной технической проработки. Пока что по-крупному расширять зону застройки из-за дефицита электроэнергии не представляется возможным.

Впрочем, нельзя сказать, что выхода нет. Выход есть, и связан он, прежде всего, с внедрением инноваций в энергетическую систему Академгородка. Попросту говоря, необходима коренная модернизация расположенных на этой территории двух больших тепловых станций. По словам специалистов департамента энергетики и ЖКХ, их необходимо перевести в режим когенерации, то есть одновременной выработки тепла и электричества. На сегодняшний день это, пожалуй, единственный путь. Вопрос только в том, как относится к модернизации сам собственник данных энергетических объектов. Есть ли у него какие-либо планы на сей счет?

Напомним, что данные тепловые станции находятся в федеральной собственности. По-хорошему, считают в мэрии Новосибирска, сюда можно было бы привлечь инвесторов, чтобы провести необходимую реконструкцию, составить соответствующий график и поочередно модернизировать каждую ТС.

Технически здесь никаких особых проблем нет. Этим путем идет весь цивилизованный мир. И научному центру, казалось бы, просто необходимо идти в ногу со временем, демонстрируя жизненно важные достижения научно-технического прогресса. Демонстрируя наглядно.

К сожалению, пока что о планах такой модернизации ничего не известно. И демонстрировать, по большому счету, также нечего – оборудование тепловых станций, по признанию специалистов, достойно того, чтобы разместить его в музее старой советской техники. Всё, на что способна ресурсоснабжаюущая организация – это поддерживать текущие потребности, осуществлять плановую подготовку к зиме. О развитии пока что речи не идет.

Интересно, что крупные корпоративные структуры, являющиеся, фактически, монополистами в сфере энергетики, к инновациям относятся куда более серьезно, создавая в своих офисах подразделения, отвечающие за вопросы инноваций и инжиниринга. Волей-неволей они начинают считаться с веяниями времени. На территории научного центра, к сожалению, в этом плане наблюдается застой.

Возможно, ситуация поменяется после передачи упомянутых энергетических объектов в муниципальную собственность. Процесс понемногу в этом направлении уже идет. В частности, РЖД и министерство обороны уже включились в данный процесс. Не исключено, что в скором времени ФАНО также определится в отношении вверенных ему объектов. Что касается муниципалитета, то он готов, со своей стороны, предложить техническое решение  по поводу модернизации тепловых станций. Причем, решение будет выработано при тесном взаимодействии с учеными СО РАН.

Виктор Нечаев

Разговор о российской науке в любой среде — в дружеской или профессиональной — рано или поздно поворачивает к вопросу, как «у нас» и как «у них», понимая под последними, как правило, страны Запада. В процессе обсуждения постепенно выясняется, что, дескать, «там» всё по-другому, а у нас свои традиции — зачем же сравнивать? Тем не менее через такого рода сравнения прорисовываются смутные контуры будущего, возникает фон ожидаемых изменений.

Неявные ориентиры научного сообщества провоцируют власть к форсированным действиям по силовому изменению реальности. Так, на июньском Петербургском международном экономическом форуме глава Минобрнауки Дмитрий Ливанов сказал: «Необходимо восстановить конкурентоспособность России как мировой научной державы, как центра интеллектуального развития, вернуть лидерство в сфере фундаментальной науки… Основная задача — изменение самого подхода к организации научной деятельности, передача главных ресурсов в руки работающих ученых».

Однако в конечном счете целеустремленное шествие к таким высоким целям заканчивается метаниями и реформаторов, и реформируемых: по какому же пути нам двигаться, кому подражать — американским университетам или немецким обществам, а может, французской CNRS или корейским R&D-центрам? Чтобы знать, куда двигаться, хорошо бы представлять, где ты находишься и куда из этой точки вообще можно добраться.

Информация о состоянии науки в отдельных государствах собрана на портале SCImago Journal & Country Rank, или SJR. Базируясь на базе Scopus от Elsevier, портал предоставляет ряд наукометрических показателей для разных стран с 1996 по 2014 год. Удобный интерфейс за несколько кликов позволяет немного сориентироваться в научной производительности разных стран, высока ли цитируемость публикуемых работ и каково распределение наук по дисциплинам. Можно также оценить степень международной коллаборации и индекс Хирша страны. Критериев немного, но для составления общей картины вполне достаточно.

Чтобы ответить на вопрос, кто сегодня может быть «мировой научной державой», я решил выяснить, наука каких стран соразмерна российской. В качестве основных критериев я выбрал: (а) общее число статей — понятный количественный критерий, хорошо отражающий совокупную производительность науки данной страны; (б) среднее количество ссылок на одну публикацию — интуитивно ясный качественный параметр, указывающий на значимость и оригинальность работы для мирового научного сообщества. Непосредственная цифра последнего параметра включает в себя вклад самоцитирования.

Судя по данным портала, традиции самоцитирования сильно разнятся. Так, американцы и китайцы создают половину ссылок на собственные работы, тогда как европейцы, японцы и корейцы ссылаются на себя в два раза реже. Остальные, включая россиян, балансируют посередине, давая на свои публикации около трети самоцитирований из общего числа ссылок.

Для оценки российской науки 1996 год — достаточно удобная точка отсчета, поскольку основной шок и социальные потрясения от распада СССР уже прошли и научная среда несколько стабилизировалась. Так, общее количество научных работ, сделанных в России, с 30 тыс. в 1996-м постепенно росло и достигло более 50 тыс. публикаций в 2014 году. Правда, в рейтинге стран по количеству публикаций Россия переместилась с 8-го на 15-е место. Это означает, что темпы роста числа российских публикаций существенно ниже, чем в других странах.

Несколько сложнее оценить качественные изменения по среднему числу ссылок на публикацию. Для этого приходится ограничиться странами с общим числом публикаций более 10 тыс. в год. Такой маневр необходим для сравнения подобного с подобным и исключения стран, подобных острову Токелау с 1 публикацией и 42 ссылками на нее. Максимальное число ссылок на одну российскую публикацию пришлось на 1999 год и составило 9,13 ссылок на статью, в остальные годы на одну статью приходится не менее 6 ссылок.

С такими показателями Россия во все годы находится в конце списка, до 2000 года составляя конкуренцию Индии и Китаю. В последующие годы тройку замыкали уже Россия, Польша и Иран. Вообще, данный параметр является накопительным и адекватно отражает ситуацию до 2009 года, однако если смотреть на тенденцию, то в настоящее время Россию окружают Малайзия и Румыния. Если же выделить страны с количеством публикаций более 5 тыс. в год, то с конца 1990-х и по сегодняшний день чуть ниже России по числу ссылок на статью оказывается Украина, а чуть выше — Бразилия и Турция.

С 1996 года количество стран с научной продукцией более 10 тыс. статей в год выросло более чем в два раза — с 20 до 43. Список пополнили Чехия, Сингапур, Новая Зеландия, Тайвань и др. Важно заметить, что после 2000 года тройка лидеров по этому параметру неизменна — это Швейцария, Дания и Голландия. Удивительно, что наиболее востребованные публикации — более 30 ссылок на работу в 1996 году и более 20 ссылок в 2008 году — создаются в небольших европейских странах, а не в монстрах финансирования науки, таких как США и Китай.

Причина, вероятно, кроется в том, что в этих странах наука устроена в качестве хабов, в которые стекаются ученые из множества других стран. Действительно, доля публикаций, выполненных швейцарцами в коллаборации с иностранными коллегами, уже в 2010 году превысила 60%. По такому же пути пошла Чехия, в которой 40% всех работ на сегодня выполняется с привлечением международного сотрудничества, что позволило существенно поднять цитируемость работ.

В результате такого ранжирования мы можем определить страны с научным потенциалом, соразмерным российской науке. Индия и Китай еще близки по качеству статей,

но ушли в безнадежный отрыв по производимому количеству. Значит, на сегодняшний день наиболее близкими к научной производительности России оказываются четыре страны: Польша, Иран, Турция и Бразилия. Портал SJR позволяет сравнивать показатели четырех стран, поэтому на рисунке приведены характеристики российской науки и трех стран, за исключением Турции.

Из рисунка видно, что число публикаций интенсивно растет с конца 1990-х в Бразилии и Иране и чуть медленнее в Польше. Приблизившись в 2012 году к российским 40 тыс. статей в год, во всех трех странах достигнуто насыщение. Среднее число ссылок заметно превышает российские показатели, но находится «в пределах досягаемости».

Впрочем, данные показатели суммируют публикации по всем дисциплинам. Портал SJR позволяет рассмотреть вклады различных дисциплин в эти показатели. Так, в большинстве развитых стран с 1990-х годов больше всего статей публикуется в области медицины. На сегодняшний день количество медицинских публикаций в западных странах превышает в два раза число статей по дисциплине, стоящей на втором месте по числу публикаций. В странах Юго-Восточной Азии — Сингапуре, Южной Корее, Тайване — наибольшее количество публикаций приходится на инженерные и компьютерные науки.

Вообще, количество публикаций характеризует преимущественно фундаментальную науку и косвенно указывает на приоритеты в государственном финансировании. В свою очередь, государственное финансирование сильно зависит от устройства общества. В демократических государствах о расходах на науку власть должна отчитываться перед налогоплательщиками, которым более понятна важность исследований, нацеленных на улучшение здоровья населения. Отсюда, вероятно, и растет интерес к медицине.

В индустриально развивающихся странах Азии запрос на научные исследования идет от государственных приоритетов в промышленном развитии, в обучении инженерных кадров и создании инноваций. Соответственно, и фундаментальные исследования будут тяготеть к инженерии. Так, среди четырех стран, рассмотренных выше, Бразилия ближе к первой группе, где во главу угла поставлена медицина, а Иран — ко второй группе, где превалируют инженерные науки. Однако ни Россию, ни Польшу нельзя однозначно отнести к одной из этих групп.

Практически во всех странах бывшего СССР, а также в некоторых европейских странах советского блока еще в 1990-е годы наибольшее количество публикаций выпускалось физиками. На втором месте стояли химия, материаловедение, инженерия. Эта ситуация сохранилась и по сей день. Так, если естественные науки стоят на двух ногах — physical science и life science, то западные страны опираются на одну ногу, а постсоветские — на другую.

Существенное различие в развитии научных дисциплин в разных странах оказывает сильное влияние и на степень коллаборации между странами и интерес к научным результатам друг друга. Например, по данным Journal Citation Reports, из 150 журналов с импакт-фактором IF>10 около 80% составляют медицинские и биологические журналы. В этих журналах публикуются ученые большинства стран, где медицина и биология являются приоритетными направлениями. Соответственно, ученые из стран, в которых приоритетны иные направления, значительно реже публикуются в высокоимпактных журналах. В конечном счете среднее число ссылок на одну публикацию в таких странах будет существенно ниже, и прочие наукометрические показатели будут заметно отличаться от большинства стран.

Таким образом, достичь высоких наукометрических показателей для национальной науки можно только путем развития дисциплин life science. Собственно, именно таким путем пошла Польша. На рисунке можно видеть, что в Польше с 1996 по 2008 год синий круг физики постепенно уступает место зеленому кругу медицины. При этом важно заметить: одновременно двигается вперед розовый круг инженерных наук.

 Для сравнения приведены данные по российским научным дисциплинам. Тотальное преимущество физики над остальными дисциплинами за десятилетие еще немного увеличивается. Точно такая же ситуация в Беларуси, Украине, Казахстане и Узбекистане. Судя по всему, наука в этих странах не может выйти из проторенной колеи советского прошлого. Попросту говоря, инерция.

Как видим, российская наука находится в уникальном положении, или, иначе говоря, стоит несколько особняком в мировой науке. Если верно, что запрос от общества или промышленности диктует больший упор на медицину или инженерию соответственно, то продуктивность физики в постсоветских странах показывает отсутствие таковых запросов и от общества, и промышленности.

Взамен этого приоритеты научных дисциплин в России полностью определены заслугами прошлого и кулуарным распределением финансирования. Идти «европейским» или «азиатским» путем невозможно без длительного эволюционного изменения научной среды, без ясных и отчетливых приоритетов. Минобрнауки то всецело озабочено международными рейтингами университетов, то внезапно устами министра Ливанова утверждает, что «у нас цель простая — возврат к тем высоким стандартам системы образования, которые были присущи всегда нашим ведущим университетам еще в Советском Союзе». Из тенденций, проиллюстрированных выше, вполне однозначно следует, что одно другому просто противоречит. Впрочем, вне зависимости от государственных целей еще пару десятилетий российская наука будет жить, пока энергия распада СССР окончательно не диссипирует.

Может быть, на первый взгляд удивительно, а кому-то может показаться и обидно, что российская наука находится в ряду Бразилия — Польша — Иран — Турция. Эти страны не занимают передовых позиций в научном мире и в одинаковой степени слабо интегрированы в мировую науку, имея менее трети публикаций с иностранными соавторами. Соизмеримый уровень человеческого и экономического потенциала определяет и производительность науки, а география, культурные и политические особенности ограничивают полное включение этих стран в мировое сообщество.

Внутри своего региона эти страны определенно являются научными лидерами. Проблема для таких государств заключается в том, что «научная держава» звучит сегодня как оксюморон. Среди соседей еще можно играть роль «региональной научной державы», но даже таковая не предусмотрена в мировой науке, которая оказывается слишком едина для стоящих особняком.

Приведенный сравнительный анализ не дает ответов на проклятый вопрос «Что делать?», но, по крайней мере, отрезвляет, иллюстрируя, что в России наука устроена своеобразно даже для соразмерной ей науки Бразилии и Ирана. Проблемы, схожие с нашими, уже полтора десятка лет решают поляки и доказывают, что изменения весьма болезненны, вовсе не баснословно эффективны, но в принципе возможны. Пожелания сделать «тут» как в Кембридже, MIT или Обществе Макса Планка, упразднив существующее, рассортировав имеющееся, сократив-оптимизировав лишнее, повысив всевозможную эффективность, — это больше похоже на поиски секрета, как же правильно на лужок усадить квартет и пленить наконец своим искусством свет.

Чтобы интегрироваться в мировую науку или сместить приоритеты в пользу промышленности, нужно поощрять коллаборации, массово отправлять молодежь в лучшие лаборатории мира, затем возвращать ее, предоставляя более выгодные условия работы; нужно упрощать таможенные правила для ученых и научного оборудования.

И много чего еще нужно, но каждый раз хочется оговориться: «нужно было» всё это делать прошедшие десять-пятнадцать лет. Делать нужно было вовсе не для того, чтобы стать «мировой научной державой», а только для того, чтобы и в нашей стране люди свободно и спокойно могли заниматься самой обычной Наукой. Чтобы страна была включена в глобальный мир благодаря не только дóбыче полезных ископаемых, но и такому стратегическому ресурсу, как Знание.