Ефим Хазанов, докт. физ.-мат. наук, член-корр. РАН, зам. директора Института прикладной физики РАН, профессор Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского, анализирует ситуацию накануне Общего собрания РАН, назначенного на конец марта 2014 года.

Близится, как написано в скандальном законе, «первое» Общее собрание новой РАН. Это собрание завершит процесс ликвидации старой РАН. О том, что это именно ликвидация, а никакая не реформа, я уже писал [1, 2]. Собрание это еще впереди, но уже очевидно, что никаких решений, лежащих вне фарватера правительственного курса, там не будет, поэтому можно подводить итоги и думать о следующем этапе.

Целеполагание

Вступление закона в силу, появление и начало работы Федерального агентства научных организаций (ФАНО) не прояснили самый важный вопрос: какова была цель ликвидации РАН. Однако окончательно подтвердилась гипотеза о том, что к развитию науки в России эта история отношения не имеет. Много говорилось, что в пресловутом законе почти ничего нет о науке, всё больше о собственности и званиях.

Созданное ФАНО наукой заниматься тоже не собирается — его удел финансы, собственность и т.п. От Министерства образования и науки наука явно удаляется: значительная часть финансирования передана в РНФ, институты бывших трех академий министерству не достались. Они и раньше не подчинялись министерству, но раньше это объяснялось тем, что институты подчинялись академиям, которые были вне правительства. Теперь же сотни институтов, ведущих фундаментальные исследования и публикующие более половины российских статей в журналах WoS, подчиняются напрямую правительству, но за научную работу этих институтов в правительстве никто не отвечает — ни ФАНО, ни Минобрнауки.

Вновь созданная РАН должна заниматься научным руководством этих институтов, но это лишь декларация. Понятно, что клуб ученых не может реально руководить институтами, не имея ни финансовых, ни административных ресурсов. Сохраненное в названиях институтов упоминание о РАН, безусловно, полезно для сохранения брендов институтов, но не более того. Таким образом, создана трехглавая вертикаль (Минобрнауки, ФАНО, РАН), в которой за науку никто не отвечает. Раньше худо-бедно РАН отвечала за научные исследования в своих институтах. Компетентность менеджмента оставляла желать лучшего, да и денег государство выделяло крохи, но все-таки что-то РАН могла делать и делала.
Сейчас за фундаментальную науку в стране никто не отвечает. Стоило ли затевать всю эту историю с ликвидацией РАН, если хрен редьки не слаще? Ответ простой: не стоило, если цель заключалась в развитии науки и создании для (еще не уехавших) ученых лучших условий; и в то же время стоило, если цель находилась в плоскости академической собственности и личных обид отдельных граждан РФ на других граждан РФ.

Про отсутствие у пресловутого закона публично объявленного автора (он же инициатор, идеолог, бенефициар — любое слово на ваш выбор) не писал только ленивый. На свет автор до сих пор не явился, но это не означает, что автора нет, это лишь означает, что мы его не знаем. Не думаю, что эту тайну удастся еще долго хранить, но пока это еще тайна, и явить себя на свет — дело чести автора затеи. Не зная автора, мы не знаем и целей, которые он перед собой ставил. Однако, судя по тому, что «поправлять закон указами» и тем более давать ему задний ход никто не собирается, автор результатами доволен.

Дебют ФАНО

Сейчас мы наблюдаем за весьма активными действиями вновь созданного ФАНО. Действия эти вызывают противоречивые впечатления. Они напоминают работу жонглера, который потерял контроль над шарами, но пока еще не уронил ни одного. Все его действия и мысли направлены на то, чтобы поймать шар, который в данный момент ближе всего к полу. У него нет возможности думать о том, как он будет ловить следующих шар, о том, куда выбросить шар, который у него в руках, и уж тем более о том, что его номер заключался в том, чтобы, жонглируя, вскочить на бортик арены и пройти по нему круг спиной вперед. Конечно, от создаваемого с нуля агентства, которое должно обеспечить работу тысячи разнообразных организаций, трудно ожидать чего-то большего.

Важно другое. Такая работа лишний раз подчеркивает, что о том, чтобы наладить нормальную работу бывших институтов РАН, РАМН и РАСХН, никто на стадии создания закона не думал. В противном случае к октябрю функционирование самого агентства было бы уже отлажено и все вопросы передачи дел, людей, институтов и других организаций в ФАНО были бы продуманы.

Но главное, что беспокоит, — это вовсе не бюрократическая неразбериха переходного периода. Главное, что по-прежнему непонятно, — какова цель передачи институтов в ФАНО. Бывшие институты и организации РАН, РАМН, РАСХН — это огромный товарный состав, состоящий из самых разных вагонов, везущих нефть, лес, автомобили, гравий и т.д. Останавливать его нельзя — люди должны ходить на работу и получать зарплату. Да и очевидно, что остановив, снова набрать ход будет трудно. И вот мы наблюдаем, как все грузы этого состава на ходу перегружаются на другой, идущий по параллельной колее состав, называемый ФАНО. Работа эта архитрудная, и сотрудникам ФАНО можно даже посочувствовать, но у ученых эта ситуация вызывает не сочувствие, а недоумение по банальной причине: никто не потрудился объяснить, чем новая колея лучше старой, и, главное, куда она ведет.

Минобрнауки

Как уже сказано выше, министерство, не получив бывших институтов РАН, на что явно рассчитывало, оказалось в странном положении: за науку в стране надо отвечать, а институты подчиняются ФАНО, с которого за науку спроса нет. Опять же можно было бы посочувствовать министру, столь рьяно пропагандировавшего закон и оставшемуся не у дел. В то же время рассчитывать на то, что министерство серьезно озабочено наукой, в любом случае не приходится. Недавно обнародованные списки экспертных советов ВАК, включающие большое количество клиентов Диссернета, демонстрируют, что министерство очень далеко от науки и от принятых в научной среде принципов и традиций. Подробнее об этом можно прочитать, например, здесь [2].

Президиум РАН

К сожалению, руководство РАН сейчас озабочено не столько наукой и научными сотрудниками, сколько тем, чтобы вписаться в новый ландшафт управления (точнее неуправления) наукой. В нынешних реалиях это отчасти естественно — сотрудники институтов теперь бывшие сотрудники РАН, и их заботы и чаяния вне юрисдикции Президиума. Недавно в ТрВ-Наука были опубликованы тезисы проекта устава новой РАН, предложенного академиком Валерием Рубаковым [4]. Этот проект, не противореча букве закона, существенно сглаживает его разрушительное действие.

В частности, в нем новая РАН состоит из трех независимых академий со своими уставами, президиумами, общими собраниями и т.д. Членами Общего собрания РАН являются не только члены РАН, но также и представители институтов. Насколько я могу судить, эти и другие идеи, заложенные в этом уставе, не нашли отклика ни в уставной комиссии, ни в Президиуме РАН.

Причина, видимо, связана с опасениями того, что правительство такой устав не утвердит. Опасения эти более чем оправданы, но принятие беззубого устава, отвечающего не только букве, но и духу закона, окончательно превратит РАН в клуб, лишенный не только полномочий, но и авторитета. Рад буду ошибиться, но в конце марта нас ждет «первое» Общее собрание новой РАН, которое этот статус зафиксирует.

Конференция

Недавно оргкомитет Конференции научных работников решил провести вторую сессию Конференции [5] накануне «первого» Общего собрания новой РАН. Первая сессия Конференции, проведенная накануне последнего Общего собрания старой РАН, в основном была посвящена борьбе с тогда еще не принятым законом. К сожалению, то Общее собрание не прислушалось к решениям Конференции, тем не менее Конференция создала соответствующий настрой хотя бы у части членов Общего собрания. Нет сомнения, что и в этот раз она создаст подобающий настрой.

Главную же цель второй сессии я вижу не в этом. Главная цель — качественно изменить направление самоорганизации людей, желающих заниматься наукой в России. В первую очередь, это — сотрудники бывших институтов РАН, РАМН и РАСХН. Создание и развитие общественных организаций, объединяющих ученых, началось еще до пресловутого закона, но тогда их активность наблюдалась в тех областях, где руководство академий было чересчур пассивно, консервативно и т.д. Соответственно, количество организаций и вовлеченных в их деятельность ученых было не столь велико.

Сейчас главным лейтмотивом стало не восполнение пробелов в управлении наукой, а организация этого управления — для самоорганизующихся структур задача очень трудная. Как уже сказано выше, начальников у ученых теперь прибавилось, а за науку никто не отвечает: у семи нянек дитя без глазу. Дитя уже вполне разумное и без глазу оставаться не хочет. Отсюда и расцвет общественных организаций, вообще говоря, мало свойственных научной среде: ученые в большинстве своем люди увлеченные наукой и неохотно отрывающиеся от любимого дела. Боясь кого-то забыть и обидеть, не буду перечислять эти организации.

Конференция научных работников — не просто яркий пример, но и, на мой взгляд, наиболее близкий прототип действительно серьезного движения, которое может занять пустующее ныне место проводника интересов ученых в высшие органы управления страной и должно «уважать себя заставить». Предпосылки к этому все есть, и неуклюжие действия власти будут этому только способствовать. Путь этот не близок и не прост, но дорогу осилит идущий. До встречи на Конференции!

Ефим Хазанов 

Лаборатории и группы ученых институтов Сибирского отделения РАН участвуют во многих значительных международных проектах. Работа коллектива, подтвердившего существование бозона Хиггса, отмечена Нобелевской премией и мировой известностью. В реализации другого важного проекта - Genome 10K – ведущую роль играет лаборатория цитогенетики животных Института молекулярной и клеточной биологии СО РАН.  О том, как продвигается работа в этом направлении, мы попросили рассказать руководителя лаборатории д.б.н. Александра Сергеевича Графодатского.

– Александр Сергеевич, расскажите, пожалуйста, что представляет собой проект Genome 10K?

– Genome 10K – это масштабный международный проект, главной целью которого является расшифровка геномов 10 тысяч видов животных. Замысел, на самом деле, очень прост: есть ДНК, есть гены и другие последовательности, которые нужно прочитать, затем сложить в том порядке, в каком они располагаются в геноме, на хромосомах, одно за другим.

– Сейчас исследование в этой области продолжается?

– Да, проект успешно реализуется.

Когда работа только начиналась, ученые рассчитывали на настоящий прорыв, как было с «Геномом человека», благодаря результатам которого фантастически  ускорилось развитие генной инженерии, появились новые методы диагностики и т.д. Так что 3 миллиарда долларов, потраченные на исследование, безусловно, многократно окупились.  

Предполагается, что прочтение «генома человека» сопоставимо с прочтением одной книги, а  Genome 10K – с созданием библиотеки из 10 тысяч томов с соответствующим увеличением и пользы от приобретенных знаний. 

   – Можете ли Вы уже оценить результаты данного проекта?

– Методы уже существенно улучшились, обогатилась приборная база. Если раньше одно только секвенирование стоило безумных денег, то сейчас обещают снизить стоимость данного процесса до сотни долларов, по крайней мере, до 1000 точно получится. Что это значит? Возьмут ДНК от человека или животного и получат набор прочитанных фрагментов. Применительно к ДНК человека такая процедура оправдана, потому что мы знаем, где что лежит. Следовательно, мы можем сравнить, определить изменения. Однако ДНК других видов нельзя приложить к человеку: это совершенно другой геном. Требуется проделать гигантский объем работы, чтобы из различных кусочков собрать реальную картину. А для этого, в свою очередь, нужны не только деньги, но и люди, особенно биоинформатики. Теперь приличная биоинформатика – наше всё.

Пока что нет необходимых математических методов для работы. Есть только ученые, которые собирают геном, грубо говоря, на уровне интуиции, и они, естественно, ценятся на вес золота. Я очень рад, что большая часть этих людей – русские, но расстроен, что бывшие русские.

– Как, по Вашему мнению, проект Genome 10К будет развиваться дальше?

– Проект Genome 10K продолжается, идет накопление нового материала, каждый год секвенируются геномы десятков новых видов, но того эффекта, на который я рассчитывал, пока что нет. Мы можем сравнивать отдельные мелкие фрагменты геномов, но целостной картины пока нет. На сегодняшний день большая часть известных геномов – это лишь набор рваной бумаги, а не целая книга. Как мы долго будем разбираться потом, неясно.

– В каких исследованиях Ваша лаборатория сейчас задействована?

 – Сейчас мы участвуем в проекте по секвенированию генома байкальской нерпы, точнее, он уже секвенирован, идет процесс его сборки.  Вид, надо сказать, ужасно интересный. Все ластоногие живут в океанах и морях, а этот вид обитает в озере посреди континента. На самом деле, каждое животное решило ту или иную проблему, которую человеку еще только предстоит решить, и чрезвычайно любопытно, как это произошло. Нельзя ли, например, такой же принцип использовать в медицине. Байкальские нерпы ныряют и долго «живут» без воздуха, и ничего с их мозгом не происходит, хотя человек в этой ситуации, безусловно, погибнет. В работе сейчас еще несколько наших сибирских видов.

Вообще работа в лаборатории идет полным ходом. Сотрудничество с другими учеными – уже по древним ДНК – дало нам статью в журнале «Science», что очень почетно.

– Александр Сергеевич, скажите, трудно ли сейчас публиковаться российским ученым в зарубежных журналах?

 – Раньше существовали большие, чисто советские, проблемы с изданием статей за границей, поэтому старшее поколение оценивать в этом плане я бы не стал. Они делали свое дело и делали его хорошо, но в той парадигме, которая была допущена. За границей нам никто не препятствовал печататься, а вот с нашей стороны были определенные препоны. Однако уже довольно давно публиковаться за рубежом можно абсолютно спокойно. В связи с этим ученые резко поделились на тех, кто публикуется, и на тех, кто этого не делает по разным причинам. Хотя, отмечу, возможность есть у всех.

Сейчас бытует мнение, будто российские ученые должны публиковаться исключительно на русском языке. Это абсурд, конечно. Следует публиковаться на том языке, на котором разговаривает научное сообщество. В данный момент – на английском. Еще в 18 веке М.В. Ломоносов писал свои трактаты по латыни и по-немецки, а не на русском.

– Какова ситуация с публикациями в других государствах?

– В основном научные журналы издаются в Соединенных Штатах, поэтому американским исследователям в этом плане намного проще. Тем не менее, есть отдельные страны, которые превосходят Америку и по числу публикаций «на душу, и по их цитированию, например, Швейцария и Финляндия, но никаких комплексов у них нет, несмотря на то, что ученые публикуются не на своем родном языке. То же самое должно быть и в России. Существуют определенные проблемы в науке, но есть достаточное количество исследователей, которые работают на достойном уровне. Не зря большинство зарубежных научных деятелей весьма охотно с нами сотрудничает. Я всегда пишу своим коллегам на Западе, Востоке насчет совместных работ и публикаций и практически никогда не получаю отказа. Все знают, что в итоге получится отличная работа. Сейчас очень много статей с большим количеством авторов из самых разных стран. Например, любое наше исследование практически всегда интернационально. Мы работаем с соавторами из Бразилии, Японии, США, Англии, Германии, Китая, ЮАР и других государств: кто-то дал пробу, кто-то – культуру клеток экзотического животного и т.д. И это абсолютно нормальная ситуация для современной биологии.  

Маргарита Артёменко

Доклад Алексея Серьезнова – научного руководителя ФГУП «СибНИИА им. С.А. Чаплыгина» – об аэроэстакадном транспорте буквально в тот же день вызвал бурное обсуждение в Сети. Напомню, что доклад прозвучал утром 7 февраля на круглом столе «Наука – городу Новосибирску» в Выставочном центре СО РАН. Информация об этом уже через несколько часов появилась на федеральных новостных порталах. И вот тут-то началось. Среди наших новосибирских общественных деятелей сразу появились «специалисты» по физике, которые стали выдавать свои отрицательные рецензии по поводу  «самолета-поезда». По-хорошему, рецензировать надо было сами новостные заметки. Но новосибирские общественники пошли дальше и принялись разоблачать (как им казалось) специалистов «СибНИИА». Из их слов следовало, что почтенную публику (включая и самого председателя СО РАН Александра Асеева) охмуряли развесистой «клюквой», и наши ученые как бы на это «повелись».

Вообще, надо заметить, что наши общественники – люди по натуре своей весьма остроумные.

 Если бы лет тридцать назад кто-нибудь из специалистов изложил перед ними идею Интернета или рассказал про мобильную связь, то он наверняка вызвал бы бурю ехидных острот.

В самом деле, о каком Интернете и мобильной связи мы могли думать в те времена, когда пользовались катушечными магнитофонами и звонили с таксофонов по две копейки за звонок? Свои представления о беспроводной связи мы черпали разве что из фильмов про советских разведчиков, пытавшихся из вражеского тыла докричаться по рации до штаба: «Ромашка, Ромашка, ответь – я Тюльпан! Ромашка, ответь…». Какой уж там мобильник? Это изобретение показалось бы на уровне фантастики.

Вот точно такая же история получается и с аэроэстакадным транспортом: «Дас ист фантастиш! Нереально!», – рвет глотку наш общественный деятель, каждый день трясущийся на колдобинах. Его реальный опыт никак не соотносится с увиденной картинкой. Чего греха таить – за тридцать лет на наших дорогах совсем ничего не поменялось. НИЧЕГО! Мы продолжаем ездить на таких же автобусах, на таких же трамваях, троллейбусах и электричках, что и раньше. И самое ужасное – по точно таким же дорогам! Для нас даже знаменитый «Сапсан» – все еще экзотика и причуда для богатеньких депутатов Госдумы. А тут  вдруг выходит специалист и начинает рассказывать вам про скоростной чудо-поезд, способный за шесть-семь минут доставить вас от Речного вокзала до Академгородка. Круче всякого «Сапсана». «Ну нет, – кричим мы в ответ, – быть такого не может! У нас вон на федеральных трассах выбоины, а на Красном проспекте вообще колею продавили. А вы тут с какими-то аэроэстакадами».

Короче, скепсис во многом понятен. Хотя на самом деле в этой технике нет ничего чудесного и авантюрного.

Во Франции такими «летающими» поездами стали заниматься еще в 1960-е годы. Талантливый французский инженер Жан Бертен, работавший в аэрокосмической области, решил перенести принцип аэроглиссера на железную дорогу. Идея была поддержана самим президентом Шарлем де Голлем.

 Так во Франции появился знаменитый «Аэротрейн», для передвижения которого был создан испытательный участок монорельсовой трассы «Париж – Галлардон – Шартр». Первая такая машина приводилась в движение обычным авиационным двигателем мощностью 250 л.с. с пропеллером, развивая скорость 200 км в час. Следующий «Аэротрейн» был уже оборудован реактивным двигателем, позволявшим разгоняться до 350 км в час. Последующие образцы мчались уже со скоростью 420 км в час. Для наземного транспорта по тем временам это было действительно чудо. Ввиду очевидных успехов была предложена прокладка целой сети линий: «Париж – Орлеан», «Париж – Лион», «Орли – Этуаль», «Брюссель – Женева».

Все сложилось бы удачно, если бы не смерть президента Жоржа Помпиду, лично курировавшего данный проект. Новый президент – Жискар д’Эстен – отдал предпочтение проекту TGV: известным нам теперь скоростным поездам, которые двигались по обычным железнодорожным путям, без эстакад (как наш сегодняшний «Сапсан»).

Казалось бы, идея умерла. Тем не менее, над проектами «Аэротрейнов» работают в Японии и в США. Так, несколько лет назад было показано испытание японского «летающего поезда-робота». Наши новосибирские конструкторы, занимающиеся «самолетами-поездами», в этом плане находятся, так сказать, в нормальном тренде инновационных разработок. Причем важно подчеркнуть, что они используют наработки, применявшиеся в отечественной оборонке при проектировании военных экранопланов.

 По части экранопланов, кстати, мы в советские годы лидировали. Эта была наша «фишка». Сейчас принцип экраноплана (как когда-то в случае с Жаном Бертеном) новосибирские разработчики проецируют на железнодорожный транспорт. Идея совсем не фантастическая. Это вполне нормальное развитие творческой мысли.

Как сказал Алексей Серьезнов, в «СибНИИА» была изготовлена модель, которую уже испытали в аэродинамической трубе. По предварительным расчетам, наш новосибирский «Аэротрейн» может двигаться со скоростью до 600 км в час. В отличие от 1960-х годов, сейчас к услугам конструкторов – современные материалы, высокопрочные полимеры, которые обеспечивают хорошую надежность конструкции. В качестве футуристической зарисовки была даже представлена эстакадная трасса, соединяющая Речной вокзал с Академгородком. В принципе, если начать с пилотного проекта, то первый испытательный участок стоит проложить именно на этой линии. А сами «Аэротрейны» производить, конечно же, на предприятиях Новосибирска, доставшихся нам от оборонки. Очень выгодная конверсия, согласимся.

В принципе, саму машину – учитывая опыт наших оборонщиков в создании реактивных истребителей и экранопланов – создать, наверное, не так уж и сложно. Вопрос упирается в строительство эстакады. Преимущества ее в данном случае неоспоримы.

Эстакаду можно соорудить так, что она совсем не будет мешать наземному транспорту. Кроме того, в отличие от обычной железной дороги, она не требует так называемой «полосы отчуждения».

Вопрос только в том, сумеем ли мы вот так просто возводить аэроэстакады над нашими кошмарными автомобильными дорогами? У японцев-то здесь проблем нет. А как будет у нас?

 Заметим, что в развитых странах – в том числе в Японии и в США – начали отдавать предпочтение именно эстакадным трассам, в том числе и для автомобильного транспорта. В этой связи утверждения о том, будто обычная железная дорога, по которой должны бегать скоростные поезда, гораздо экономичнее и надежнее, не соответствуют истине. Тот же «Сапсан» помчится далеко не по каждой железной дороге. Для таких поездов нужно готовить усиленное железнодорожное полотно с многослойной земляной прослойкой, не говоря уже о высоком качестве металла для рельсов. Поэтому затея с «Сапсаном» оказалось далеко не дешевой. Один километр такой трассы обошелся в 47 миллионов евро! Сколько же будет стоит километр эстакады для «Аэротрейна»? По словам Алексея Серьезнова, предварительные расчеты показали, что здесь один километр будет стоить порядка пяти миллионов долларов. Удивляться не приходится. Во-первых, «самолет-поезд» не оказывает такого давления на полотно, как тот же «Спасан». Во-вторых, в последнее время в технологиях возведения эстакад произошел заметный прорыв. Такие трассы могут быть даже дешевле железных дорог для скоростных трамваев. Мало того, их можно возводить и в районах вечной мерзлоты, куда тянуть железные дороги рискованно. Так что «Аэротрейн» открывает широкие возможности не только для городского транспорта, но и для освоения далеких и суровых уголков Сибири, став дешевой альтернативой… самолетам.

Олег Носков

Saveras публикует в сокращенном виде запись из блога заведующего отделом Восточной и Юго-Восточной Азии Музея  антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, доктора исторических наук Игоря Алимова, который рассматривает объявленный Российским научным фондом конкурс проектов малых научных групп с точки зрения китаеведа-древника.

Почти одновременно с так называемой реформой Академии наук в нашу Государственную думу президентом был внесен законопроект о создании еще одного фонда — а именно Российского научного фонда (РНФ). Это осталось почти незамеченным: еще бы, научная общественность справедливо кипела по поводу реформы и методов ее проведения. Было не до мелочей.

А РНФ между тем спокойно формировался, обрастал финансированием и обретал форму. И — обрел. Кажется. Десятого февраля 2014-го года РНФ объявил первый из пяти предполагаемых конкурсов: конкурс на финансирование проектов отдельных научных групп.

Из материалов пресс-конференции, данной директором РНФ Александром Хлуновым, следовало прекрасное, светлое и местами небывалое: поддерживаются все научные направления, то есть нет деления на сферы как между РГНФ и РФФИ, финансирование в пределах пяти миллионов рублей в год на срок в три, а при необходимости и в пять лет; это «не бюджетное учреждение, а именно фонд», «нам нет необходимости сосредотачиваться на отслеживании расходования средств, как это предписано законом для бюджетного учреждения. Для нас главное — не мониторинг процесса, а мониторинг полученного научного результата». И даже: «если получатель гранта не добьется результата, он не будет наказан», потому что «отрицательный результат в науке имеет право на существование, в таком случае экспертное сообщество вправе высказать рекомендацию — полученные деньги не отнимать, но финансирование не продолжать». Ну прелесть же! Работай, ученый, а мы тебе мешать не будем, наоборот — условия создадим.

А у меня, признаться, давно уже зрел масштабный проект по китайскому обществу и культуре эпохи Тан (618—907), но не было никакой возможности его реализовать: оставшиеся еще специалисты-китаеведы могли бы включиться в подобную работу, в результате которой появился на свет толстый как кирпич двухтомник, всесторонне охватывающий бытие танской цивилизации, но где взять финансирование для такого предприятия? Ведь нужно при этом на что-то жить. А тут вот — РНФ, пять миллионов в год для научных групп. То, что, буквально, необходимо. И волокиты бюрократической директор не обещает, и каждую копейку, не по той статье пошедшую, отслеживать не собирается, и в командировки можно ездить без ограничений… Работай и радуйся. Только заявку правильно оформи.

Вот. Тут-то и началось интересное.

Самое простое в оформлении заявки для такого, как я, оказалось — собрать научную группу. Хвала Будде, пока это оказалось возможным: нашлось три (считая меня) человека достаточной квалификации, все доктора наук, чтобы совместными усилиями за три года такую тему поднять до состояния монографии. Нам, китаеведам-древникам это особенно важно: ученики у нас крайне редки — я имею в виду настоящих учеников, которые реально хотели бы вкалывать на фронте изучения старой китайской культуры, продолжать дело учителя; уровень университетского образования падает на глазах; и единственная для нас возможность оставить что-то после себя для тех редких потомков, которые пожелают заняться старым Китаем, — книги. Чем больше за отпущенное нам время мы успеем качественных книг написать и издать — тем больше шанс, что знания наши не канут втуне, а все же получат шанс быть когда-то востребованы. Потому что мы — вымирающий вид. Нет, я не жалуюсь, я просто констатирую неизбежный, хотя и горький факт.

Короче говоря, побеседовав с коллегами, я понял, что группа у нас есть. Появилось даже оглавление будущей итоговой монографии, стало более или менее ясно, кто какие разделы сможет написать, а для каких разделов в будущем придется привлекать еще специалистов (при условии, конечно, что они согласятся поработать над не совсем своей тематикой). И я приступил к оформлению заявки. И стал писать красивое, убедительное обоснование. И написал его. И пошел дальше по необходимым к заполнению пунктам. И столкнулся с непреодолимыми трудностями.

Оказалось, что обязательным условием для участия в конкурсе является наличие в научной группе кандидата наук до тридцати пяти лет (включительно) и двух очных аспирантов или двух студентов такого же качества. И, понятное дело, все они должны работать по одной тематике. Без наличия указанного кандидата и аспирантов (студентов) проект к конкурсу в принципе на допускается. А у нас их — нет. Вымирает классическое китаеведение. За время существования обозначенного президентом Медведевым молодого государства «новая Россия» властями было сделано все для того, чтобы их не было. Ну студентов, положим, еще как-то найти можно, благо ими можно заменить аспирантов, но вот кандидат наук… молодой… изучающий танское время… да еще с публикациями в изданиях, индексируемых в «Web of Science»… Остальные участники проекта, кстати, тоже должны соответствующие публикации иметь. Ну вот на этом, собственно, все и закончилось. Я имею в виду — оформление нашей заявки. Подозреваю, не только нашей: достаточно посмотреть на часто задаваемые вопросы о составе научной группы, которые РНФ публикует на соответствующей странице своего сайта.

Так для кого же Российский научный фонд? Предполагаю, что в точных и естественных науках существуют лаборатории, в которых найдутся все необходимые для подачи заявки компоненты — индексы цитирования (западные), кандидаты наук до тридцати пяти, аспиранты и студенты. И такие научные группы смогут подать заявки на конкурс РНФ. Но есть и такие области знания, например гуманитарного, в которых все требуемые РНФ факторы для подачи заявки просто нет физической возможности объединить — и эти области науки фонд, поддерживая на словах, на деле просто и изящно отсекает, не давая им возможности реализоваться.

Очевидно мне уже сейчас и то, что значительный процент заявок будет из разряда «подогнано» — то есть всеми правдами и неправдами в проект будут «подогнаны» молодой кандидат наук и искомые аспиранты / студенты, а поскольку отчет по проекту до сих пор не сформулирован в очевидной форме (кроме публикации статей в рейтинговых журналах, и принимая во внимание заявление Хлунова о том, что проект может и не получиться, и тогда деньги назад требовать не будут), можно с большой долей вероятности предположить также, что «подогнанные» проекты будут изначально направлены не на достижение научных целей (ибо показатели тоже будут «подогнаны» в рамках требований), а на получение тех самых пяти миллионов в год.

Конечно, не исключено, что в конкурсе победят действительно существенные для науки проекты, отвечающие требованиям РНФ, но и тех, кто выполнит исключительно красивое построение, закончащееся в итоге пшиком («ну не смогла я, не смогла!»), тоже будет предостаточно. А деньги — уйдут. Семьсот проектов только в этом году для научных групп. По пять миллионов каждый.

блог Игоря Алимова

Посещение новосибирского Академгородка руководителем Федерального агентства научных организаций (ФАНО) Михаилом Котюковым завершилось общей встречей с директорами институтов в Доме ученых.

Открывая встречу, глава ФАНО предложил отказаться от «базовых докладов» и провести ее в форме ответов на вопросы. Ученые согласились, тем более вопросов к власти у них накопилось немало.

Надо отметить, что ответы были разными по качеству: на одни вопросы Котюков отвечал достаточно конкретно, в других случаях старался отделаться общими фразами, кое-что вообще предпочел не расслышать.

Как, например, было с вопросом академика Николая Ляхова, спросившего, понравился ли гостю Академгородок и что он готов предложить для его сохранения. Михаил Котюков ответил, что краткого визита недостаточно для знакомства, пообещал приехать еще не раз и «оставил за кадром» вторую, более важную часть вопроса – как сохранить Академгородок.

И все же, на этой встрече прозвучало немало интересной и актуальной информации, как говорится, «из первых уст». Предлагаем вашему вниманию некоторые из ответов Котюкова.

Про бюджет ФАНО

Мы вынуждены работать в очень жестких условиях. Если в прошлом году РАН для закупки оборудования, ремонта и прочих задач, ныне переданных в ведение ФАНО, располагала 6 млрд рублей, то нам на эти же статьи расходов выделено чуть больше 4 млрд. Как видите, сокращение значительное. Как можно улучшить ситуацию? С этого года исследования в области фундаментальной и поисковой науки будут финансироваться за счет грантов научных фондов. Фонды располагают для этого солидными средствами. И научным институтам надо активнее работать с фондами, получать максимум грантов. Радует, что в ряде институтов уже успешно работают в этом направлении. Остальным надо быстрее включаться в этот процесс.

О принципах финансирования

Все деньги «на науку» будут выделять только для решения конкретных задач. Хотите получить средства на какой-то прибор, объясните: какую задачу намерены решить с его помощью. Надо построить здание – то же самое, сперва необходимо обоснование. Также очевидно, что на все нужды науки денег в бюджете не хватит. Поэтому президент страны поручил РАН совместно с правительством определить приоритетные направления исследований, те, что будут финансироваться в первую очередь. Параллельно будет идти оценка результатов научной деятельности. Этот процесс также находится в ведении РАН и его, на мой взгляд, надо как-то технологизировать, сделать максимально объективным и понятным.

Про центры коллективного пользования и интеграцию с НГУ

Условия ресурсного дефицита, в которых нам приходится работать, делают Центры коллективного пользования востребованным механизмом обеспечения научных институтов приборной базой. И это направление будет развиваться. Частично создание и оснащение таких центров будет осуществляться за счет федеральной целевой программы, но этих средств недостаточно, нужны будут дополнительные. А для их получения надо четко сформулировать научные задачи, которые ставятся перед такими центрами. Сейчас в Министерстве образования и науки (МОН) создана рабочая группа, которая формирует перечень таких задач.

Что касается НГУ. Интеграция науки и вузов – это один из приоритетов государственной политики, поэтому сотрудничество университета и институтов Сибирского отделения надо сохранять и развивать. И заявки на финансирование в такого рода проектах будут поддержаны и ФАНО, и научными фондами.

Если нужны какие-то отдельные соглашения между организациями, помощь со стороны региональных властей – озвучивайте, будем решать эти задачи.

О территориальном органе ФАНО

Территориальный орган ФАНО будет располагаться в Новосибирске. Это решенный вопрос.

Вообще, когда только началось создание Агентства, в Москве никак не могли найти для нас место. И я предлагал разместить руководящие органы ФАНО  в Сибири, где места точно хватило бы…

Что касается сроков, когда он заработает, то перед этим надо пройти достаточно сложный процесс подготовительных процедур. Приведу лишь один пример. При создании терроргана решили, что целесообразно образовать его в границах СО РАН, а не Сибирского федерального округа. Но тем самым террорган «залезает» на территории, входящие в соседние федеральные округа – Уральский и Дальневосточный. И теперь надо согласовать это с их руководством. И таких вопросов, поверьте, немало. Что касается полномочий территориального органа. Ему будут переданы большая часть кадровых вопросов, здесь, на месте будут решать вопросы, связанные с командировками и т.п. На «места» будет спущено решение части имущественных вопросов, но без права подписи. И, конечно, значительная часть функционала будет отведена на контрольно-проверочные мероприятия. Также могу сказать, что при наборе сотрудников мы будем использовать и кадровый потенциал аппарата СО РАН. Например, в центральном аппарате ФАНО больше половины людей – те, кто перешел к нам на работу после сокращения аппарата РАН.

Своего рода итог собранию подвел кратким выступлением председатель Президиума СО РАН академик Александр Асеев:

- Сегодня мы провели очень важную для нашей работы встречу, и впечатления она оставила хорошие. Мы много говорили и говорим о необходимости «омоложения» нашей науки. Думаю, Михаил Михайлович станет хорошим примером этого процесса.

Что касается институтов СО РАН, то для нас смена поколений вообще не должна быть проблемой, в том числе и среди руководителей институтов. Мы располагаем достаточными кадровыми резервами, чтобы обеспечить «омоложение» науки без ущерба для преемственности в работе научных школ.

Сегодня много говорят о том, что развитие науки должно идти по понятному сценарию, должны ставиться конкретные задачи и не менее конкретные показатели оценки их выполнения. Мы всегда поддерживали этот подход. Более того, 31 мая прошлого года на общем собрании Сибирского отделения была утверждена «Программа развития СО РАН». И сегодня я передаю ее текст Михаилу Михайловичу Котюкову как раз для сохранения преемственности.

Георгий Батухтин