В конце октября в Москве при поддержке ОАО «РусГидро» (энергетической компании, эксплуатирующей гидроэлектростанции) прошел международный форум по возобновляемым источникам энергии в главном, Президентском, зале РАН. Это было, пожалуй, самое представительное научное собрание, посвященное данной тематике, за последние годы: в работе форума приняло участие несколько десятков ученых из стран Евросоюза и более трехсот специалистов-энергетиков нашей страны. В том числе – из Новосибирска. Один из наших земляков, участвовавший в работе форума, зам. председателя новосибирского отделения Петровской академии наук и искусств, кандидат физ.-мат. наук Владимир Гетманов рассказал нам коротко об итогах этого мероприятия.

- Владимир Николаевич, что входит в понятие «возобновляемые источники энергии»?

 - Речь идет о получении энергии из постоянно происходящих в окружающей среде процессов. И поскольку в масштабах человечества эти источники практически неисчерпаемы – их и называют возобновляемые.  Классическая триада возобновляемых источников  энергии (ВИЭ): гидроэлектростанции,  ветроустановки, солнечные батареи. Известно, что запасов нефти хватит на несколько десятков лет, угля – на сотни лет. Но пока есть жизнь на нашей планете – на ней будут течь реки, дуть ветра и светить солнце. Поэтому мы можем говорить о неисчерпаемости ресурсов ВИЭ. И таких источников довольно много – постоянно развиваются новые формы ВИЭ – водородная энергетика, основанная на переработке биомассы бактериями с выделением водорода как топлива, электролизе воды, газификации угля  и пр., приливная и волновая энергетика, использующие энергию волн, тепловые насосы, лесные плантации, выращиваемые как топливо и даже космическая энергетика.

- Насколько широко эти технологии применяются в мировой экономике? Или пока речь идет больше о лабораторных разработках?

- Если говорить о мире в целом, то доля их относительно невелика – около 5% мировой энергии вырабатывается на ВИЭ. Но распределение по странам неоднородно. В технологически передовой Европе на долю ВИЭ уже сейчас приходится примерно пятая часть энергии. Прежде всего, это ГЭС (46% ВИЭ), ветровые станции (21%) и станции переработки биомассы (18%). Энергетическая политика Европы состоит в поощрении быстрого развития ВИЭ, причём наблюдается снижение нагрузки на реки, отказ от строительства  плотин. К 2020 году доля ВИЭ запланирована в Европе на уровне 37%. Если учесть, что доля ядерной энергетики там сейчас составляет 28%, то на долю тепловой энергии останется около 1/3.  Есть своя специфика энергетической политики и у отдельных стран Европы. Во Франции остаётся на весьма высоком уровне атомная энергетика. Германия сворачивает программу АЭС и стремительно развивает солнечную энергетику, прибавляя за год по 11 ГВт мощности. В Дании основной рост связан с постановкой ветровых станций.

- Получается, ставка нашей власти на импорт нефти и газа – оказывается весьма ненадежной?

- Совершенно верно. Продажа нефти Россией на сегодняшнем уровне обернётся для нас большими проблемами в недалёком будущем. Проблемы с добычей и поставками природного газа также серьёзны.

Важным мотивом столь стремительного роста ВИЭ в Европе является стремление избавиться от газовой зависимости от России. Например, в Германии запланировано в ближайшие годы закрыть половину газовых электростанций. Европейские власти много делают и для того, чтобы поменять отношение общества к возобновляемой энергетике. Идет дистанционное ознакомление с ее методами, рассылаются конструктивные наборы для школьников по ценам около $100, позволяющие самостоятельно собирать действующие макеты ВИЭ, и даже макет дома  на солнечной энергии.  Причем, возобновляемая энергетика – это не только европейский выбор. В Китае совокупная мощность ветровых установок составляет 70 ГВт, в США – 60ГВт.

Другое направление – промышленное выращивание леса. Это широко распространено в Бразилии, а в том же Китае искусственные плантации составляют уже 13 млн. га. Выращиваемый лес перерабатывается безотходно в брикеты и служит топливом.  Такой способ весьма  эффективен для преобразования энергии солнца в электрическую и тепловую.

Так что мы вправе говорить о мировой тенденции быстрого роста ВИЭ. И сегодня развитие возобновляемой энергетики для нашей страны – это уже  вопрос не только экологии, но и экономической политики в целом.

- И как обстоят дела с этим в России?

- У нас использование ВИЭ находится на низком уровне, что во многом объясняется наличием значительных запасов традиционных носителей энергии, ориентацией на их экспорт.  Сегодня на  долю ВИЭ приходится около 2% вырабатываемой  энергии (это в основном ГЭС), а в планах  на 2020 год доля ВИЭ должна вырасти до 5%.  Отстаем мы и технологически. У нас практически нет энергетической промышленности ВИЭ, а производимые в России ветроустановки, по словам одного из руководителей Форума,  «….не удастся продать даже по цене металлолома».  Если в Бразилии плантации леса дают по 40-60 тонн с гектара в год, то в России много меньше, хотя у нас не везде холодно.

В России появляются 26 млн. тонн твёрдых бытовых отходов в год, которые можно перерабатывать, например, бактериями с получением водорода. Тепловая переработка мусора в НСО может дать до 10% от всей вырабатываемой энергии. Есть соответствующий проект ИТ СО РАН. Окупаемость строительства 6 лет. По стоимости это не дороже неизбежного строительства нового мусорного полигона, но денег на проект пока нет, при том, что оборот ЖКХ в РФ составляет 10 трлн. руб. в год!

 Ещё пример. После отказа от  строительства большой ГЭС на Катуни, сейчас там намерены строить деривационные ГЭС (когда вместо плотины сооружаются отводные каналы), более безопасные с экологической точки зрения. Но все же их сооружение требует серьезных капиталовложений. Между тем, в нашем Академгородке разработана технология бесплотинных, экологичных  ГЭС, которая рассчитана как раз на горные реки и не требует строительства отводных каналов. Эта технология запатентована, имеет золотую медаль Всероссийского выставочного центра и весьма перспективна, позволяет с помощью каскада извлекать большие мощности из реки, около 1 МВт на 1 км, но её развитие пока не финансируется.

Это вообще сложившаяся тенденция в нашей энергетике. В России себестоимость производства энергии близка к 1 руб/кВт*час, продажная стоимость доходит до 4-5 руб/кВт*час. Выгоду забирают перекупщики, а на развитие энергетики средств не остаётся. 

- Как можно исправить эту ситуацию?

- Вмешательством государства. Раньше многие важные идеи ВИЭ исходили от ученых и энергетиков СССР. Да и сегодня наша наука имеет неплохие наработки в этой области. Их надо развивать, а не добивать методом «реформирования РАН», как это сейчас происходит. Ведь ученые, занимающиеся исследованиями в области ВИЭ, очень востребованы во всем мире. И если чиновники закроют лабораторию россиянина как «неэффективную», его с радостью примут в десятке стран. А в проигрыше останется наша Родина. Потому что потом мы будем покупать плоды работы этого ученого в виде продукции западных компаний.

Например, только в сфере ветроэнергетики в ближайшие 10 лет в Европе будет востребовано 200 тысяч инженеров. В Германии уже сейчас в сфере энергетики работает больше людей, чем в машиностроении.

Кроме того, мало иметь технологии, надо применять их в промышленности. Как справедливо отметил на форуме бывший министр энергетики СССР, член-корреспондент РАН Анатолий Федорович Дьяков, «Мы должны освободиться от оборудования из Китая и других стран».

Очевидно, что новые направления энергетики, прежде всего – экологичных  ВИЭ, станут одним из магистральных направлений развития нового технологического уклада. И это одно из тех направлений, где наше отставание пока не стало критическим. У нас есть научные разработки, которые можно быстро превратить в востребованные на мировом рынке промышленные технологии, мы можем продавать не только сырье для получения энергии (как сейчас), но и оборудование для отрасли (что намного перспективнее). Но чтобы реализовать этот потенциал, надо, чтобы  власть была сориентирована  на развитие отечественной науки и промышленности, на справедливые общественные отношения.

Георгий Батухтин

Выездное заседание депутатов Законодательного Собрания НСО в Академгородке (о чем уже сообщалось ранее) не оказалось напрасным. Вполне вероятно, что уже сейчас намечаются серьезные практические результаты прошедшей экскурсии по институтам, которая произвела необычайно сильно впечатление на народных избранников.  Благо, среди них были те, кому инновации (как выяснилось) нужны как воздух.

Напомним, что в числе депутатов Заксобрания есть известные в Новосибирской области промышленники и предприниматели, которых не могли не заинтересовать представленные научные разработки. Один из них – Валерий Червов, глава концерна «Сибирь» – одного из лидеров строительного рынка нашего региона.

«К сожалению, - констатирует он, – мы не имели полной информации обо всех разработках, которые у них лежат на полках и информация о которых не выложена в Интернет. Бывает, что случайно вытащишь какой-то вопрос, а так – просто информационный вакуум». Не удивительно, что знакомство с институтами стало для депутата-предпринимателя чуть ли не откровением. «С Институтом ядерной физики, – продолжает Валерий Червов, – никаких уже сомнений нет – в ближайший год мы уже начнем работать. Не буду говорить, по какой конкретно продукции сейчас ведется договоренность. Пока это коммерческая тайна. Однако подчеркну, что многое из того, что там разрабатывается, для нас сегодня очень актуально. У нас уже происходят насыщенные многочасовые переговоры. А уж если взять остальные институты, то там у нас появятся сотни вопросов».

До последнего времени, признается депутат, ему буквально все технологии, необходимые для организации производства и строительства, приходилось покупать или просто негласно заимствовать за рубежом. Речь идет и о строительных технологиях, и об автоматизированных линиях, и об энергетических установках. «Все берем из-за рубежа, вплоть до последнего болта» – не скрывает Валерий Червов своего сожаления, замечая при этом, что самые лучшие зарубежные технологии никто нам никогда не представит. И тем сильнее был его восторг, когда он узнал о том, что наши ученые – в нашем же Академгородке – фактически находятся на переднем крае научно-технических разработок, столь необходимых отечественным производственникам-инноваторам!

Особый интерес у главы концерна вызывают разработки Института теплофизики СО РАН в области энергетики. Дело в том, что компания фактически бросила вызов нашим энергетическим монополистам, создавая собственные энергетические мощности на осваиваемых площадках.

Теперь на очереди – решение вопроса о снижении себестоимости производимой энергии. И здесь нашим ученым, безусловно, есть что предложить. «Недавно, - говорит Валерий Червов, - слушал выступление директора Института – Владимира Алексеенко. Очень он меня заинтересовал. Вопросов у меня появилось много. Будем общаться, несомненно!».

Депутат не сомневается, что намного лучше поддерживать свою науку, чем перечислять деньги иностранцам. «Зачем нам, – объясняет он, – инвестировать в ту же Японию, когда можно вложиться в своей стране, оставить деньги у нас и для наших людей. Ведь именно так поступают все развитые страны! Доходы, которые создаются внутри страны, «на дядю» там не тратят. Тратят на себя, на своих граждан. И нам тоже нужно поступать так же. Это даже не обсуждается!».  Если бы не отмеченный Валерием Червовым вакуум информации относительно разработок наших ученых, то отечественные предприниматели давно бы ими заинтересовались и, конечно же, вложили бы в них свои финансовые ресурсы – как сегодня они вкладываются в зарубежные технологии.

По его словам, ученые на контакт идут хорошо. Поговорить с ними есть о чем. Правда, перспективных разработок настолько много, что физически не хватает времени изучить все то, что может представлять практический интерес. Отсюда вытекает главное пожелание к ученым Академгородка – активнее делиться информацией с общественностью и шире включать в круг своего общения отечественных предпринимателей. 

Олег Носков

Фото сайта http://csib.ru

БКЛ — это Большая красная лавочка. Она действительно не маленькая: 360 см высотой, двухэтажная. Это второй по счету арт-объект, который установлен в новосибирской научном центре по инициативе фонда «Академгородок». Первый — лавочка-шпаргалка — появился в июле около университета. На открытии БКЛ было ветренно и холодно, так что глинтвейн был весьма кстати.

Это событие — часть проекта «Арт-лавочки Академгородка». Как считают его организаторы, лавочки на улицах Городка могут стать креативной достопримечательностью, создающей новые смыслы и настроения. Из 40 эскизных проектов, представленных молодыми архитекторами в рамках конкурса, была отобрана дюжина наиболее интересных и реализуемых.

Первым воплощенным объектом стала лавочка-шпаргалка, которую установили около НГУ на средства выпускника НГУ, бизнесмена Александра Кычакова. Она уже начала обрастать своими мифами и легендами. Большая красная лавка — проект новосибирских архитекторов Зои Мишеновой и Славы Пустозерова — будет установлена на средства «Экспобанка». Другие проекты из каталога «Арт-лавочки Академгородка» (он, кстати, размещен в Интернете) ждут своих «хозяев».

Чего мы ждем от высшего образования и какие университеты нужны стране? Внятного ответа нет, и это порождает метания в погоне за местами в рейтингах. В этой статье мы попытались обобщить мнения ведущих специалистов

О российской высшей школе сейчас принято говорить в повелительном наклонении. От вузов требуют войти в топовые позиции мировых рейтингов, представить доказательства своей эффективности, развивать инновации и наращивать цитируемость в научных изданиях. Мнением самих руководителей университетов о приоритетах развития интересуются реже.

Мы подробно поговорили с ректорами десятка ведущих вузов России о том, зачем нашей стране нужны университеты и в каком направлении их надо развивать. Выслушали точку зрения чиновников и работодателей. По результатам бесед выкристаллизовались семь главных вызовов, ответить на которые российским университетам так или иначе придется.

1. Приоритет — обучение

На простые вопросы отвечать труднее всего. Зачем России университеты? Ответы руководителей вузов, работодателей, экспертов были разными, но сошлись все на банальном: «Учить». Виктория Петрова, заместитель генерального директора по региональной работе группы «Базовый элемент»: «Российская вузовская система нужна прежде всего для того, чтобы готовить специалистов, причем самой высокой квалификации, для определенных видов управленческой, научной и исследовательской деятельности». Ее формулировку уточняет МихаилЭскиндаров, ректор Финансового университета: «Если наш выпускник востребован, на него есть спрос со стороны работодателей, за ним охотятся и приглашают на работу уже на третьем-четвертом курсе, я считаю, что мы выполнили свою миссию. При этом есть еще одна задача. Я хочу, чтобы выпускник работал на благо России. Не обязательно оставаться в России, но работать — на благо России».

Казалось бы, не стоило терять столько сил и времени, чтобы получить столь очевидные ответы. Но очевидны они лишь на первый взгляд. Для тех, кто вовлечен в образовательный процесс, не новость, что в качестве целей перед ними ставятся наука, цитируемость, мало кому понятная инновационность и коммерциализация, безликая эффективность и прочее.

Нет, безусловно, в беседах тоже назывались иные цели. Например, ректор Уральского федерального университета Виктор Кокшаров совершенно справедливо указывает, что университет должен давать студентам «возможность не только обучаться, не только получать какие-то практические производственные навыки, но и раскрывать их творческие способности, таланты. Творчество может быть в сфере предпринимательства, в области культуры, искусства или спорта. Человек должен иметь возможность себя проявить». Еще один аспект, который обязательно должен быть присущ университету, — это умение прививать любовь к предмету, к профессии, добавляет Виктория Петрова.

Ну и, наконец, самая неоднозначная функция университета — научные исследования. Об этом очень удачно высказался ректор МГИМО Анатолий Торкунов: «Хороший университет должен генерировать, воспроизводить знания на новом уровне познания и науки. Наука очень важна для университета, но абсолютизация этой важности может привести к совершенно нежелательным последствиям». У нас все же совершенно иная, чем, например, в США, история. Это и наличие мощной научной базы вне университетов (например, РАН и прикладные институты). И другая модель преподавания. Хороша она или нет, но еще долго учебная нагрузка на преподавателя будет многократно превышать аналогичную в США. А раз так, то когда ему заниматься исследованиями?

Итак, все едины в том, что главное — это обучение на благо Родины. Осталось лишь решить, как измерить качество этой деятельности. Прямой метрики нет. Приходится ориентироваться на косвенные показатели. И здесь можно выявить два подхода. Один, в частности, назвал ректор Академии народного хозяйства и государственной службы Владимир Мау: «Я уверен, что хорошее образование там, где хорошие студенты, хорошие слушатели. Мы должны обеспечить такое качество образования, которое будет востребовано лучшими». Качество поступающих с грехом пополам можно оценить по ЕГЭ, результатам олимпиад и прочему. Другой подход охарактеризовал ректор НИУ ВШЭ Ярослав Кузьминов: «Если мы оцениваем качество образования, нам совершенно не нужно знать, сколько квадратных метров площади приходится на одного студента. Выскажу страшную мысль. Нам даже необязательно знать, сколько научных работ выпустили преподаватели данного факультета. Важны лишь два аспекта. Первый: твердо ли знает студент основы своего предмета. Именно основы — остальное можно освоить ситуативно, найти в справочниках. Чтобы это узнать, нам нужен не зависимый от вуза выпускной экзамен, которого пока нет. Второе: сколько зарабатывает выпускник через два–пять лет после окончания вуза. Вуз смог внести вклад в его человеческий капитал или нет? Это оценка среднего дохода выпускника по отношению к средней зарплате людей без высшего образования. Она тоже не делается. Если мы не имеем результатов этих двух измерений, бессмысленно говорить о мониторинге качества вузов как об инструменте борьбы с псевдообразованием».

В общем, все просто: берем основную функцию (обучение) и смотрим, что на входе, что на выходе, в идеале — и то и другое. Но тогда выясняется, что вход никто из трех международных составителей рейтинга не наблюдает. А что касается выхода, то его частично пытаются замерить рейтинги The Times Higher Education World University Rankings (THE) и World University Rankings компании Quacquarelli Symonds (QS). Причем о корректности этого замера можно поспорить (см.«Международный рейтинг университетов: российская версия»).

2. Глобализация

Это самый очевидный и опасный своей очевидностью вызов. Даже далекие от образования люди прекрасно понимают, как сильно мы оторвались от всего мира. Это порождает штампы, зачастую ошибочные с точки зрения оценки ситуации и вытекающих из этого действий.

По словам заместителя министра образования и науки России Александра Повалко, «практически все российские вузы находятся в замкнутом поле, они работают на одну страну или даже на отдельный регион. Очевидна их склонность к воспроизводству кадров за счет своих же выпускников, а негативные последствия инбридинга никто не отменял. Вузам нужен открытый поиск, они должны действовать на глобальном рынке. Ведь в конце концов все сводится к конкуренции за лучших студентов, ученых, преподавателей».

Прежде всего неплохо бы определиться, почему мы вдруг озаботились глобальной конкурентоспособностью именно в высшем образовании. Конкурентоспособность не может быть достигнута в чем-то одном. Создав университеты мирового уровня, надо предоставить их выпускникам и рабочие места мирового уровня (причем зарплата при этом отнюдь не главное). Или они просто уедут. Владимир Мау: «Хорошее образование там, где на него есть эффективный спрос».

Но это не значит, что мы должны до поры до времени расслабиться и ради сохранения кадров содержать второсортные университеты. А вот мнение Михаила Эскиндарова: «Я считаю, что нам нужны специалисты, знающие специфику российской действительности, российской экономики. Она еще не западная, не рыночная, пока это квазирыночная экономика. Человеку, который приезжает сюда, зачастую очень сложно ориентироваться в российской действительности. Друзья часто спрашивают меня, отправлять ли им ребенка учиться в ведущие западные университеты. Я советую не отправлять, во всяком случае для получения степени бакалавра».

Следующая линия «глобального разлома»: мы совершенно чужие для довольно сплоченного международного научно-педагогического сообщества. Нас попросту не знают и не очень стремятся узнать: нет стимулов. Вот как об этом высказался Ярослав Кузьминов, обсуждая доступ наших ученых к публикациям в международных журналах: «При равных условиях больший доступ имеют американцы, англосаксы. Безусловно, российские, малайские, французские ученые тоже имеют доступ. Все объясняется культурой. Есть понятие социальных связей, социальных сетей». Нам предстоит не просто познакомиться, а стать своими на этом жестком и конкурентном рынке интеллекта. Виктор Кокшаров: «Необходимо, чтобы отдельные ученые, имеющие соответствующий потенциал и возможности, пробивались в мировую научную элиту при помощи университетов и государственных структур. Важно, чтобы наши ученые входили в состав советов ведущих международных научных изданий».

Далее — язык. По словам Ярослава Кузьминова, «при царе представить себе профессора университета, который не владел бы немецким, французским и хотя бы отчасти английским языком, было просто невозможно. За последние сто лет таких профессоров не осталось. Давайте выращивать новых!» Его мысль развивает Владимир Мау: «Необходимо усиленное изучение иностранных языков — не менее трех, причем один из них восточный».

Однако с языками важно не переусердствовать. По мнению Анатолия Торкунова, «если мы не будем развивать науку на русском языке, то в значительной степени лишим русский язык одного из мощнейших стержней. Дело в том, что наука на русском языке — это не только научные достижения, но и развитие национального самосознания, а также собственно русского языка. По этой причине увлечение англоязычной наукой для такой большой страны, как Россия, где одной из основ существования и развития нации является, естественно, русский язык, было бы непростительной ошибкой, если не сказать больше». Так что преподавание, исследования и статьи на русском не только рано списывать со счетов, их надо всячески поддерживать. И один из ключевых факторов — создание авторитетных российских научных журналов. С участием ведущих иностранных ученых как в редколлегии, так и в качестве авторов.

Еще одно расхожее мнение: нам надо пойти по пути Китая и ряда других стран, отправив наших специалистов на выучку в ведущие (опять-таки: по какому списку? китайцы именно для этого сделали свой) университеты. Владимир Мау по этому поводу высказал жесткую позицию: «Мы должны понимать, что, стимулируя обучение за границей, мы стимулируем деградацию собственной системы образования. На это надо идти с открытыми глазами. Опыт Петра I неуместен. Когда он посылал юношей учиться за границу, в России не было системы образования. Очень показателен опыт Индии. Поскольку благодаря отсутствию языковых барьеров вся элита смогла учиться в британских вузах, в Индии не появилось хороших университетов».

И наконец, еще один немаловажный фактор глобальной конкуренции — денежный. С одной стороны, стоимость обучения в российских вузах приблизилась к мировому уровню. С другой — зарплаты просто смешные. Ярослав Кузьминов: «Конкурировать на глобальном рынке — это не средняя зарплата по региону, умноженная на два. Так что даже в Томске, где средняя зарплата 30 тысяч рублей, нужно платить сильным преподавателям не 60 тысяч, а 300 тысяч, иначе ни одного сколько-нибудь перспективного человека удержать не удастся».

3. Массовость образования

Если в 1990 году в России было 2,8 млн студентов, то в 2012-м уже более 6,3 млн. Это не только наш тренд, аналогичная ситуация с «всеобщим высшим образованием» наблюдается во многих странах, особенно в развивающихся. Наше своеобразие лишь в том, что этот тренд наложился на тренд сокращения финансирования образования.

Казалось бы, нет ничего плохого в массовости образования. Тем более что отчасти это восполняет пробелы среднего образования. Более того, вроде бы повысилась доступность образования. Однако, как заметил Владимир Мау, «обилие бюджетных мест не гарантирует доступности. Качественных вузов все равно довольно мало. Говорят, что у нас резко ухудшилось высшее образование. Оно ухудшилось в среднем, из-за количественного его роста. Количество хороших бюджетных мест осталось примерно таким же, как было в Советском Союзе: 15–20 процентов выпускников школ поступают в хорошие вузы. Правда, возникает другой вопрос: что лучше — мало кому доступное, но очень хорошее образование или массовое разнокачественное? Я считаю, что плохой университет лучше отсутствия университета. Если человек идет в вуз, хоть как-то, хоть чему-то его там будут учить».

Виктор Кокшаров к этому добавляет аргумент социальной функции университетов, особенно их филиалов: «С одной стороны, филиалы не могут, к сожалению, обеспечить должное качество образования, там недостаточно высококвалифицированных преподавателей. С другой стороны, для тех муниципальных образований, где находятся филиалы, они являются важнейшим элементом социальной среды. Они дают возможность получить образование тем людям, которые по каким-то причинам не могут покинуть предприятие, не могут уехать из города. При этом часть филиалов мы все равно будем сокращать». А Петр Чубик, ректор Томского политехнического университета, уточняет: «В развивающихся странах происходит массовизация высшего образования — назовите это социальным образованием. У нас это произошло в начале 90-х, когда надо было понимать, что делать с молодежью. Если мы бы их не пристроили в вузы, не создали многочисленные филиалы, что бы они делали? Работы ведь не было».

Более решительно настроен Ярослав Кузьминов: «80–90 процентов филиалов российских вузов — это машины для зарабатывания денег. Людей просто обманывают, это не высшее образование. Если минимальные стандарты там не соблюдаются, у филиала нет собственного коллектива преподавателей, то лучше перевести поток студентов на заочное обучение в ближайший региональный вуз».

А с точки зрения непосвященных, остается один вопрос: как отличить диплом, полученный в Москве, от диплома всеми забытого филиала?

4. Новые технологии обучения (чему и как учить)

Неправда ли, странно, что вопрос, как и чему учить, не на первом месте? Но именно такое сложилось ощущение после многочисленных бесед. Говорят об этом не сразу. Хотя, затронув наконец эту тему, готовы развивать ее бесконечно. Если обобщить все высказанное, то главный тренд — индивидуальностьобразования.

Индивидуализация, конечно, не за счет принципа «один студент — один преподаватель», а за счет достаточного количества модулей, из которых можно выбирать индивидуальную траекторию. Причем в идеале эти модули можно получать в разных университетах (Владимир Мау). И не только модулей, но и вариантов, траекторий обучения. Есть склонность к науке — выход в магистратуру и далее в аспирантуру. Есть склонность к производству — соответствующая траектория. Нет особых талантов и желаний — тоже должна быть своя траектория, аналог добротной средней школы или ПТУ.

Индивидуализация ведет к целому ряду новаций. Прежде всего непрерывность образования. Это не дань моде, а обоснованная практикой необходимость. Владимир Мау: «Качественное отличие мира индустриального от постиндустриального состоит в том, что вы не можете получить специальность на всю жизнь. Учиться теперь надо постоянно. Я всегда объясняю родителям, что мы и их школа тоже. У нас можно учиться с 14 лет и до конца жизни, на всех этапах профессиональной карьеры».

В свою очередь, непрерывность требует новой организации образования, оно должно становиться как можно более приближенным к обучаемому, отсюда необходимость развивать дистанционные формы, «внедрять новые технологии, от онлайн до разного рода симуляторов, тренажеров» (Владимир Мау). Переход к дистанционным формам обучения неизбежным считает и Михаил Эскиндаров: «Мы постепенно будем переводить студентов с классического заочного обучения на дистанционное по многим причинам, в том числе из-за экономической выгоды. Мы получаем возможность транслировать лекции, практические семинары известных людей из Москвы». Распространение дистанционных форм обучения неизбежно еще и потому, что в этот процесс уже включились и вневузовские структуры. Анатолий Торкунов: «Они зачастую создаются корпорациями, в том числе в сфере СМИ. Недавно ИД “Коммерсантъ” заявил о создании Академии журналистики, при этом речь идет о собственных программах, не связанных с дипломом или удостоверением какого-либо учебного заведения».

Однако пока тенденция к индивидуализации, а уж тем более к непрерывности образования в наших вузах входит в прямое противоречие с существующей моделью учебного процесса. В частности, с нагрузкой, которая приходится как на преподавателя, так и на студента. Она предполагает освоение/преподавание столь разнообразного и значительного объема материала, что времени на самостоятельную работу остается крайне мало. По словам Ярослава Кузьминова, недавно принятые образовательные стандарты для высшей школы «предполагают 24–26 часов для каждого студента в неделю. В мире максимальное количество часов — 16–18. Человек может сосредоточенно и глубоко изучать три предмета одновременно. Он не может изучать шесть предметов. Студент изучает их так, чтобы сдать. Наличие избыточного количества курсов приводит в лучшем случае к поверхностным знаниям». Сверхнагрузка на студентов неизбежно приводит к такой же избыточной загруженности преподавателей. Михаил Эскиндаров: «Профессор западного вуза не поедет преподавать в Россию. Если мы попытаемся заставить его, как нашего профессора, взять 450–500 часов аудиторной или иной нагрузки, он этого не сделает никогда. Почему преподаватели западных университетов имеют множество публикаций, активно участвуют в научных исследованиях, работают на различных престижных конференциях? Потому что нагрузка, например, английского или американского преподавателя составляет не более 100–120 часов за учебный год. Остальное время он должен отрабатывать часы путем подготовки статей, учебников».

5. Общественное настроение

Известно, что студенты ругают преподавателей, а те, в свою очередь, сильно недовольны студентами. Родители недовольны и теми и другими. Похоже, все они правы. У нас плохо отформатировано взаимопонимание: зачем родители направляют ребенка учиться, чего ждет студент от университета, а преподаватель от студента?

Виктория Петрова о студентах: «Они ленивы, незаинтересованны, не обладают никакими ценными знаниями, легко и непринужденно угробят любое порученное дело. Правда, большинство из них можно адаптировать к квалифицированному труду, и наши трудовые коллективы, в общем, с этим справляются. Но почти каждый такой “специалист”, не понимающий своего места в жизни, своих способностей и склонностей, не подготовлен еще и к социальной, жизненной ответственности, к тому, что после долгого и дорогостоящего переобучения — а сейчас работодатели тратят на переучивание и подготовку своих сотрудников больше денег, чем государство тратит на все высшее образование в целом, — он и сам должен приносить пользу обществу, предприятию, своему коллективу, семье, а он категорически не научен даже думать об окружающих. В лучшем случае будет делать что-то для себя».

За рубежом, по словам декана факультета авиационной техники Московского авиационного института Александра Ефремова, поработавшего в MIT, дело обстоит иначе: «Студенты там разные, но они ориентированы на то, чтобы получить максимум знаний и опыта. Многие наши студенты “сачки”, которые “отбывают номер”. Некоторые говорят: “Они заплатили, поэтому хорошо учатся”. На самом деле не это является основной мотивацией. Они знают, что MIT — это школа, диплом которой ценится очень высоко. Получив, во-первых, диплом, во-вторых, знания в этом университете, он найдет престижное место и будет хорошо работать. По этой причине там надо получить знания».

Ярослав Кузьминов считает, что, пока такого понимания не сложилось, нужно обеспечить конкуренцию: «Я бы сохранил отечественную жесткость системы. Когда к нам приезжают коллеги с Запада, они говорят: “У вас сумасшедший отсев студентов! Как можно так негуманно поступать?” Я считаю, что принцип высокого отсева неуспевающих, жестких обязательств студента: если выбрал определенную специализацию, будь добр осваивай ее до конца — все это на нынешней стадии нашего развития очень нужно. Ведь мы ленивые. Жесткий подход и риск отчисления я бы оставил».

Не лучше подготовлены к встрече с университетом и родители. Согласно исследованию «Эксперт РА», среди работодателей наиболее востребованы выпускники технических вузов, а родители упорно тянут своих чад в юристы и финансисты. Почему? Ответ дает Виктория Петрова: «У многих моих знакомых в этом году дети поступают в вузы. Родители, естественно, звонят и спрашивают совета: куда? Вопрос жизни и смерти: что выбрать — Академию народного хозяйства или Академию внешней торговли? Но никто из родителей не мыслит конечными категориями: а кем в итоге хочет стать их ребенок, к чему он стремится, к чему у него способности? Какие профессиональные навыки и знания он получит, где станет их применять? Таких вопросов себе никто не задает».

Общество меняется крайне медленно. Владимир Мау связывает свои надежды с усилением роли частного спроса: «У нас привыкли видеть в платежах за образование и здравоохранение признак бедности, нехватки бюджетных средств. Для развитых стран (а Россия страна развитая) это не так. С повышением общественного благосостояния готовность людей инвестировать в себя будет расти, и это тем более справедливо в условиях все большей индивидуализации образовательных траекторий. Тенденция к индивидуализации и непрерывности образования объективно усиливает роль частных инвестиций в его развитие».

6. Концентрация интеллекта

Довольно очевидный тезис: образование качественнее там, где сформировалась интеллектуальная среда, где легко найти товарища по интересам, где собирается большое количество разнопрофильных специалистов и есть условия для междисциплинарного взаимодействия. Однако на практике это пока реализуется лишь в форме слияния и укрупнения вузов. И не всегда удачно. А нужны более тонкие формы организации.

Виктор Кокшаров: «Мы сейчас ведем диалог даже не с местным, а с федеральным правительством в отношении поддержки нашей идеи создания Уральского технополиса на базе университета. Это новый кампус, оснащенный по последнему слову техники, где будут учиться в первую очередь магистранты и аспиранты, то есть специалисты высшего звена. Рядом планируется технопарк высоких технологий, где действуют малые инновационные предприятия, которые мы создаем. Студенты и преподаватели будут тут же развиваться и организовывать опытные производства. Немного дальше будет индустриальный парк, где уже можно выходить на крупные промышленные производства, если компании вырастут. Этот подход обеспечит единство трех составляющих: образование, наука, инновации. При компактном расположении укрепляется командный дух. Вот почему мы ратуем за формирование кампуса, по крайней мере для специалистов высшего звена, то есть магистрантов, аспирантов. Важен не только командный дух. Специалисты варятся в этом соку, они взаимодействуют друг с другом, с преподавателями, осуществляют научные разработки. Создается и взращивается критическая масса».

Беда большинства российских вузов в том, что в результате роста они оказываются разобщены территориально. Это непростая проблема. Ярослав Кузьминов: «Мы приходим к идее так называемого распределенного кампуса. На Садовом и Бульварном кольце довольно много места. Мы считаем, что нужно не гипотетически искать, где строить “Вышку” заново, а просто последовательно скупать дома в центре города или получать их от каких-то ведомств. Таким образом можно построить университет, между корпусами которого будет сравнительно небольшое расстояние. Мы считаем, что должны стремиться к пешей доступности. До 2020 года у нас есть план создать кампус в основном в рамках центра».

Наконец, важно не просто сконцентрировать интеллект и обеспечить ему инфраструктуру. Никто не отменял такую ценность университета, как свобода. Продолжает Кузьминов: «Интеллект и культура нации растут там, где есть зона свободы. Знаете, из кого образовалась “Вышка”? Она образовалась из кафедры истории народного хозяйства и экономических учений МГУ. Очень большая доля сотрудников прошла через эту кафедру. Знаете почему? Потому что не надо было “креститься на красный угол”. Если ты занимался первобытно-общинным строем, как ваш покорный слуга, можно было вообще ни на кого не оглядываться. 
И сейчас, несмотря на все проблемы становления нашей демократии, интеллектуального давления, я думаю, все-таки нет. Мне кажется, что прорыв возможен там, где будет наибольшая концентрация интеллекта».

7. Самоидентификация

Все университеты-лидеры, будь то российские, американские или европейские, уникальны. У каждого есть своя ниша на рынке образовательных услуг, у каждого свой неповторимый стиль. У МФТИ нет аналогов, он такой один. РАНХиГС — даже затруднительно подобрать университет-аналог, с которым ему имеет смысл сравнивать себя. И это можно сказать практически о каждом из российских топ-30 или мировых топ-100 (по любой методике). И хотя, сравнивая их, мы так или иначе пытаемся всех привести к единому знаменателю, для развития университета осреднение равносильно смерти.

Эта самобытность отражается на всем: учебных программах и преподавательском корпусе, научных исследованиях и командах КВН. Этот дух впитывают в себя стены, его нельзя создать быстро, на это уходят десятилетия, а то и столетия.

Но позволю себе одно предположение, с которым, впрочем, многие согласились. Значительная доля успеха университета определяется его стенами. И даже если представить себе ужасное: преподаватели прекратили совершенствоваться и толком учить, не ведется никакой научной работы, то на результат это повлияет очень нескоро. Многие годы в университет продолжит идти молодежь определенного склада, которая будет взаимодействовать между собой и с внешним миром и неизбежно воспроизводить свой жизненный идеал. Иными словами, стены учат.

Николай Кудрявцев, ректор МФТИ: «Если университет сделан правильно, то это (влияние “стен”. — “Эксперт”) должно проявиться. Многие вузы имеют свое лицо. Внутри Московского физико-технического института я различаю факультеты. Я чувствую их самобытный дух. Это помогает сильно». Михаил Эскиндаров: «В корпусе на улице Кибальчича все аудитории именные. Они носят имена выдающихся преподавателей, профессоров, которые работали в университете в течение последних 95 лет. В корпусе, где мы находимся, на первом этаже золотыми буквами написаны имена этих людей. У нас также размещены таблички, например “Основатель эндаумент-фонда” или за чей счет отремонтирован корпус. Безусловно, это имеет воспитательное значение».

К сожалению, административные реформы в образовании сильно поспособствовали разрушению этих стен и в прямом, и в переносном смысле. Многочисленные переименования в погоне за статусом то университета, то академии, а теперь процессы слияний-поглощений размывают, а то и хоронят хорошо известные бренды. Мы это прочувствовали во время опросов студентов и выпускников: многие вузы никто просто не мог опознать. Присылали вопрос: а что это было при социализме?

С полными материалами бесед можно ознакомиться по адресу raexpert.ru.

Дмитрий Гришанков

фото сайта  expert.ru/

Под влиянием прессы в сознании российских обывателей так называемая «сланцевая революция» стала в большей степени ассоциироваться с величайшей авантюрой, нежели с технологическим прорывом, обещающим хорошие перспективы. В этой связи намерение наших ближайших соседей, например, Украины, заняться добычей сланцевого газа зачастую истолковывается как легкомысленное решение, навязанное в пику России ее геополитическими противниками. Вопрос этот, безусловно, чрезмерно политизирован, в связи с чем возникает необходимость разобраться в проблеме объективно, привлекая мнения ученых-профессионалов.

Существует, как минимум, два принципиальных возражения против добычи сланцевой нефти и газа. Первое: применяемая здесь технология требует очень больших затрат, что делает такую добычу нерентабельной, и стало быть – бесперспективной. Второе возражение связано с вопросами экологии. Считается, что гидроразрыв пласта ведет к неизбежному загрязнению грунтовых вод технической жидкостью.  Второе возражение, как мы понимаем, считается самым весомым. Постараемся во всем разобраться по порядку.

Вначале поговорим о себестоимости. Обычно этот вопрос наши эксперты привычно ставят в контексте прогнозов цен на энергоресурсы. То есть: приведет ли добыча сланцевой нефти и газа к понижению цены на углеводородное топливо? На что дается ответ: нет, не приведет, поскольку такая добыча весьма и весьма затратная. Иными словами: граждане России могут спать спокойно – «сланцевая революция» в США российскому бюджету не угрожает. Соответственно, спокойно могут спать и руководители Газпрома и Роснефти. Нынешние 100 долларов за баррель – это вроде как надолго, и достижения американцев в сфере нефтедобычи пошатнуть рынок не в состоянии, по крайней мере – в обозримой перспективе.

Доля правды здесь есть, поскольку добыча сланцевой нефти и газа в самом деле – занятие не из дешевых. Себестоимость здесь пока еще заметно выше, чем при традиционном способе.

Так, на сегодняшний день добыча одного барреля сланцевой нефти обходится американцам примерно в 70–90 долларов. Соответственно, при цене на нефть ниже 100 долларов за баррель браться за это дело экономически бессмысленно. И в этом плане «сланцевая революция» действительно не в состоянии повлиять на текущие цены.

Однако есть и другая сторона вопроса. Какими бы затратными ни были альтернативные технологии, они, что называется, получили «прописку» в жизнь, и будут в любом случае развиваться. Причем не только в США, но также в странах Европы и в… России. И в этой связи важно то, что именно американский положительный опыт будет задавать данный вектор развития. Необходимо отметить, что интерес к подобным технологиям добычи нефти и газа во многом продиктован тем, что сланцевые породы рассматриваются экспертами как богатейший источник углеводородного топлива, который в любом случае придет на смену традиционным источникам. Так, расположенное на севере США месторождение Bakken уже дает до 700 тыс. баррелей сланцевой нефти в сутки, а общие запасы оцениваются здесь в 11 млрд. баррелей. И это не единственное месторождение с такими запасами.

По прогнозам специалистов, к 2035 году на сланцевую нефть в США будет приходиться более 20% от общего объема добычи. Это позволит американцам обеспечить себе независимость от ближневосточных поставщиков нефти. Что касается газа, то к 2016 году, согласно прогнозам, Америка из импортера превратится в экспортера.

Учтем и тот момент, что технология добычи сланцевой нефти и газа постепенно совершенствуется и удешевляется. Кроме того, по подсчетам американских специалистов, добывать нефть из сланца в конечном итоге оказывается дешевле, чем из глубоководных скважин в Мексиканском заливе, уязвимых во время ураганов и штормов.

Кстати, несмотря на демонстративно-показной скепсис в отношении «сланцевой революции»  со стороны российских производителей, в нашей стране также вынашиваются планы по  развитию данной технологии. Широкая общественность как-то слабо информирована о том, что и в нашей стране эти технологии начинают применяться весьма активно. На сегодняшний день одним из крупнейших российских месторождений считается Баженовская свита в Западной Сибири, которое собирается разрабатывать компания Роснефть совместно с американской (!) компанией Exxon Mobil и норвежской Statoil (это к вопросу о том, будто  «сланцевая революция» – «американский блеф»).

В свете сказанного переходим к экологическому аспекту проблемы. О том, что добыча сланцевой нефти наносит «существенный урон» экологии, говорится очень часто. Создается впечатление, что подобная технология отличается какой-то особенностью (в отличие от традиционных технологий), делающей ее особенно опасной. Чаще всего здесь упоминают зловещее слово «гидроразрыв». Будто бы этот самый гидроразрыв есть форменное надругательство над природой, цинично примененное бездушными американцами в безумной погоне за собственной энергетической независимостью.

Правда же заключается в том, что гидроразрыв широко распространен в отечественной практике нефтеразведки и нефтедобычи и, по замечанию специалистов, не так уж много есть скважин, где он не используется.

Как объяснил эту ситуацию первый заместитель директора Института нефтегазовой геологии и геофизики СО РАН, доктор геолого-минералогических наук Владимир Каширцев, гидроразрыв – это традиционный метод увеличения проницаемости пластов для большинства наших месторождений. Технологии, применяемые для добычи сланцевой нефти и газа, отличаются главным образом тем, что здесь используются горизонтальные скважины, которые научились делать относительно недавно.

Чтобы объективно оценить экологическую опасность такого способа добычи, необходимо сравнить ее с традиционной добычей. Не стоит думать, будто на обычных месторождениях с экологией все в полном порядке. По словам Владимира Каширцева, опасность заключается не столько в самой технологии, сколько в общем отношении к защите окружающей среды. Традиционная нефтедобыча при полном игнорировании экологических проблем может принести природе не менее ощутимый ущерб, чем любое современное ноу-хау. В советское время были случаи, когда на севере из-за плохо отлаженных вопросов транспортировки нефти часть «черного золота» просто сливали в озера. Как у нас сейчас обстоят дела с экологией в местах нефтедобычи – это вообще отдельная тема, и вряд ли она утешит отечественных экологов.

Что касается гидроразрыва, то здесь важно учитывать, на какой глубине он происходит. «Если это происходит на глубине 2–3 километра, где существует целая серия изолирующих горизонтов, то я здесь не вижу никакой большой опасности», – уточняет Владимир Каширцев. Естественно, в горизонтальных скважинах поверхность гидроразрыва становится очень большой, и есть опасность попасть в какую-нибудь зону разломов, соединяющихся с поверхностными водами. Но, подчеркивает ученый, такая опасность существует и при традиционной добыче. Этот момент обычно замалчивается критиками «сланцевой революции». Дело в том, что при разработке обычного нефтяного месторождения за его контур закачивается вода в целях поддержания давления. Нередко эти воды берутся с нефтеперерабатывающего завода после предварительной подготовки нефти к переработке. Оставшаяся вода нередко возвращается на нефтяные промыслы и используется в указанном качестве, закачиваясь через специальную нагнетательную скважину в водоносный пласт. Это называется «законтурным заводнением». И воды, которые для этого берутся с НПЗ, не очень-то чистые.

Так что борцам за экологию есть что обсудить и помимо «сланцевой революции». Кстати, недавняя авария в Мексиканском заливе выставила традиционную нефтедобычу не в самом лучшем виде. По крайней мере, месторождение Bakken пока еще не дало таких серьезных поводов к обсуждению экологической проблемы.

Олег Носков

Фото сайта http://topwar.ru