15 мая в Академгородке прошел четвертый по счету сайнс-слэм. Молодые ученые рассказывали о своих исследованиях, завоевывали любовь публики и в очередной раз доказывали, что быть умным модно.

Семь лет назад немецкий поэт и психолог Грегор Бенинг предложил привнести популяризацию науки максимально близко к народу – в ночные клубы, пабы и студенческие кафе. Казалось бы, наука и клубная музыка несовместимы, но формат нашел множество почитателей и последователей по всему миру. Каждому участнику дается всего 10 минут на выступление: за это время он должен максимально понятно, увлекательно и неординарно донести суть своего исследования. Причем по выработанным совсем недавно правилам научных боев, докладывать нужно обязательно о своих исследованиях. Победителя определяет сила аплодисментов слушателей. В Новосибирске для этого был специально создан прибор – шумометр.

«В таком подходе нет ничего парадоксального, - уверяет организатор сайнс-слэмов в Новосибирске Александр Дубынин, - Только на первый взгляд кажется, что перед людьми, которые кушают, выпивают или сидят в кафе, читать научный доклад неуместно. В Академгородке всегда обсуждали последние исследования на кухне под чай, пиво, вино или коньяк.

К тому же ученые уже давно доказали, что если информация поступает во время приема пищи она усваивается лучше: мы благодушнее настроены в это время, готовы принимать новое и т.д.».

"Разжечь" публику и задать планку молодым коллегамм 15 мая должен был известный ученый и опытный оратор профессор Павел Бородин.

«Наверное, меня позвали, чтобы я вам сказал что-то типа “любите не себя в науке, а науку в себе”. Будем считать, что я это уже сделал», - начал свое выступление Павел Михайлович. Особое внимание он уделил сильным и слабым сторонам сайнс-слэмов. «Должен признаться, что лично мне этот формат нравится. Во-первых, потому что в нашей стране развитого мракобесия и строящегося развитого теократического феодализма не хватает ярких научных историй. А я думаю, именно они нас и могут спасти. Во-вторых, от вас идет не просто наука, а наука с долей юмора. То есть еще и правильная подача. В то время, когда в стране почти на каждую шутку придумана статья в уголовном кодексе, вы шутите, и часто шутите хорошо. Третье, и возможно самое прекрасное в этом жанре, о науке сегодня будут рассказывать те, кто эту науку делает, а не те, кто ее планирует. Ну и в четвертых, почему-то считается, что самые мудрые вещи вам могут рассказать профессора, именитые ученые, родители. Но я всегда призываю своих студентов этому не верить! Вы – лучше нас. Вы по крайней мере на одно поколение дальше нас от обезьян, и уже поэтому умнее, красивей и лучше нас». Но отметив плюсы Бородин, конечно, не мог оставить без внимания и минусы. «Научные бои во многом представляются мне боем с тенью... С кем вы боритесь? Думаю, сайнс-слэму не хватает оппонентов, а науки без оппонентов не бывает...» При отсутствии внешнего оппонента Павел Михайлович посоветовал включать внутреннего: «У моего любимого Чарльза Дарвина шестая глава «Происхождения видов» называлась “Затруднения, встречаемые теорией”, а седьмая – “Возражения, встречаемые теорией”. Учитесь у классиков! Но помните, что вы дальше от обезьян!».

Маргарита Тарасова, единственная девушка-участница этих боев назвала свой доклад «Не нравятся вирусы? Вы просто не умеете их готовить!». По отзывам зрителей, одним из самых запоминающихся моментов ее доклада стали фотографии малюсеньких клещей, живущих у нас на ресницах и бровях. «Их, конечно, не видно невооруженным взглядом. Но теперь вы знаете, что они у вас есть. Так что ваш мир уже никогда не будет прежним», - заверила слушателей Маргаррита. Конечно, информация о множестве как полезных, так и вредных микроорганизмов, которые живут у нас внутри для зала новостью не стала. Но оказалось, что есть даже полезные вирусы. В прошлом веке было замечено, что когда раковый больной заболевает вирусным заболеванием, его опухоль начинает уменьшаться. Сегодня онколитические вирусы (которые и вызывают уменьшение опухолей) изучают биологи по всему миру.

Почему же вирусам так «нравятся» опухолевые клетки? Во-первых, их проще атаковать (у опухолевых клеток сильно ослаблена противовирусная защита). Вторая и , пожалуй, это самая важная причина – в опухолевой клетке все настроено для размножения. И эти уже подготовленные «стройматериалы» пригодятся для строительства не только новых онкологических клеток, но и вирусов. Конечно, вирус хоть и предпочитает опухолевые клетки, но нападает и на здоровые. «Вирусам встраивается последовательность нуклеотидов, которая позволяет распознавать и заражать только опухолевые клетки, - поясняет Маргарита.- Во-вторых, мы наши вирусы “вооружаем”: встраиваем последовательность нуклеотидов, кодирующую токсичный продукт, который приводит к гибели зараженной клетки и соседних с ней».

От наших внутренних соседей Сергей Абраменко перенёс зрителей в недра Земли. Сергей представил на сайнс-слэме сразу две лаборатории: лабораторию сейсмической томографии ИНГГ СО РАН и лабораторию сейсмических изображений Земли ГГФ НГУ. Для начала он постарался убедить слушателей, что вулканы это не только опасно, красиво и грандиозно, но еще извержения оказывает заметное влияние на всю историю Земли и человечества. Например, смутные времена, по мнению докладчика, напрямую связаны с извержением вулкана в Перу. Не смотря на то, что о существовании Перу, и тем более какого-то конкретного вулкана в России 17 века даже не догадывались, именно это извержение привело к холодной зиме и неурожайному лету во всей Европе, что в свою очередь вызвало социальные потрясения.

А вот извержение вулкана Тамбора в начале 1815 года, по одной из версий, хоть и провело к голоду и неурожаю на всей планете, подарило нам и прекрасное изобретение – велосипед. Дело в том, что неурожай привел к забою скота и нехватке лошадей. А уже последнее привело к поиску альтернатив и появлению велосипедов.

Но доклад Сергея не зря назывался «Вулканы: сердечные ритмы и катастрофический характеру». К объекту своего научного интереса молодой ученый относится очень по-человечески. Например, интерес геологов к вулканам он сравнил с интересом мужчин к красивым девушкам. Как выбрать с кем встречаться и кого изучать подробнее? Можно выбирать по красоте и формам. Но геологи чаще ориентируются на страстный характер. Вот вулкан Горелый, хоть и кажется плоским и ничем внешне не примечательным, признается многими геологами одним из самых интересных в России. Вулканы, как и женщины, любят и готовы открывать свои тайны только тем, кто умеет их слушать. Помогают геологам правильно слышать и слушать вулканы сложнейшие приборы и высшая математика.

На последок Сергей отметил, что если космос изучен человечеством на многие миллионы километров от поверхности Земли, то «пощупать» Землю вглубь удалось максимум на 12,5 километров – именно такой длины самая глубокая скважина, вырытая в СССР на Кольском полуострове.

Поговорив о проблемах планетарного масштаба, зрителей погрузили в наномир. О том, как современные нанотехнологии могут помочь защитить экраны телефонов, самолеты или сверло рассказал Иван Меренков, аспирант института неорганической химии СО РАН «Кто кого крышует в наномире» назывался его доклад. «Как известно, наиболее твердые вещества состоят из бора, углерода и азота, - раскрыл тайну супер защитной пленки Иван. - Но как же получить из этих элементов тонкую пленку на экране вашего телефона? Есть такой метод – химическое осаждение из газовой фазы. Именно этим методом нам удается получить тонкие пленки кабронитрида бора». Как уверяет Иван использоваться такая пленка может и для защиты сверла при работе, и для защиты солнечных батарей в пустыне от песчаных бурь. Причем это уже не теория: такая защитная пленка используется на Чкаловском заводе в Новосибирске для защиты носовой части и отдельных механизмов самолетов.

Работу Содбо Шарапова, аспиранта лаборатории статистической и функциональной геномики ИЦиГ СО РАН, оказывается, можно сравнить и с работой кулинара, читающего рецепты, и с экстрасенсом, снимающим порчу. Свой доклад он посвятил тому, как гены влияют на судьбу и что с этим делать. Имеющуюся у нас генетическую информацию Садбо сравнил с хорошими рецептами: если все делать по правилам, то получится прекрасное блюдо. Но если рецепт неполный или в нем есть ошибки, получится может что угодно. Как пример бракованного «рецепта-гена» слэмер привел мутации в генах BRCA1 и BRCA2, которые как известно вынудили заблаговременно сделать операцию Анджелину Джоли. Мутация вызывает рак в 87 % случаев, означает ли это приговор в каждом конкретном случае? У Анджелины Джоли ситуацию усугублял семейный анамнез: от рака груди скончалась ее мама, он рака яичников – тетя. Так что по мнению Содбо выбор был сделан правильно.

Но насколько наша судьба предопределена? Генетики уверяют, что цвет наших глаз определяется генами на 98%, рост – на 80, подверженность сердечно-сосудистыми заболеваниями – на 45%.

Сам Содбо изучает влияние генов на концентрацию «хороших и плохих» холестерин, на липидный обмен в нашем организме. Все это, как вы понимаете, и является причиной сердечно-сосудистых заболеваний. Естественно, за количество холестерина отвечает множество генов и факторов внешней среды. Садбо удалось самостоятельно найти 6 генов и 7 взаимодействий между ними, которые оказывают непосредственное влияние на уровень холестерина.

Последний участник сайнс-слэма научный сотрудник отдела лазерной физики и инновационных технологий НГУ, кандидат физико-математических наук и доктор философских наук Алексей Иваненко родился в семье военных, в детстве обожал Звёздные войны и мечтал стать космонавтом. Как ни странно, все это нашло отклик в его выступлении. «Представляете, что я испытал увидев в НГУ специальность “лазерные технологии в космонавтики”? Для меня это было, как лучшие отели в Турции – “все включено”! В процессе обучения оказалось, что лазеры не имеют никакого отношения ни к лучам смерти, ни к джедаям. Может это и к лучшему: по крайней мере, никакая даже сильно разъяренная кассирша не сможет вас разрезать сканером. Но это не мешает оставаться лазеру одним из гениальных изобретений человечества», - начал свое выступление Алексей. По сути, лазер – это устройство переводящее электрическую энергию в световой луч малой расходимости и высокой интенсивности. Сам же Алексей занимается оптическими лазерами, генерирующими сверхкороткие импульсы. То есть импульсы меньше наносекунды. Маленькие импульсы получаются при синхронизации мод. Причем чем больше мод синхронизируется, тем выше энергия импульса и эта энергия прямо пропорциональна длине резонатора. То есть не меняя энергию источника, а только изменяя геометрию лазера, мы получаем лазер большей мощности. Для обычных лазеров, где в роли резонаторов используют зеркала, использовать эту зависимость на практике сложно: они получаются огромными, их сложно настроить. Но совсем иначе обстоит дело с оптоволоконными лазерами. Впрочем, оказалось, что бесконечно увеличивать энергию невозможно. «Благодаря таким исследованиям нам удалось открыть новую физику. Оказалось, что в длинных лазерах импульсы не выживают», - признался слэмер.

Возможно, среди посетителей анти-кафе Кампус оказалось немало любителей лазеров, но именно Алексей, согласно показаниям шумометра, стал победителем этого научного боя. Именно ему достался традиционный приз – боксерские перчатки.

А Маргарита Тарасова, которая совсем немного уступившая победителю, поедет представлять Новосибирск на немецко-российском слэме в Германию в город Карлсруэ 26-29 июня. Ее выступление впечатлило берлинское жюри германо-российского форума.

Юлия Черная

Институт теоретической и прикладной механики им. С.А. Христиановича СО РАН совместно с НИИ патологии кровообращения им. Е.Н.Мешалкина работает над созданием имплантата, помогающего перегонять кровь из одной области сердца в другую.

Аппарат будет представлять собой улучшенный аналог прибора, придуманного американскими механиками из НАСА и воплощённого в жизнь в Германии. Маленький моторчик, перекачивающий кровь, вшивается в тело человека, прямо под сердце. Из живота выводится провод, к которому подключаются аккумуляторы и другие устройства, необходимые для работы насоса.

«Прибор создан для людей, страдающих сердечной недостаточностью. Во-первых, он нужен пациентам, ожидающим пересадку сердца, во-вторых, используется как мост к выздоровлению (на то время, пока главный орган человека не справляется с нагрузкой). Третий случай — когда пациенту по целому ряду причин (возраст, заболевания) противопоказана пересадка — в этом случае аппарат используется постоянно», — комментирует доктор медицинских наук, руководитель центра хирургии аорты, коронарных и периферических артерий ННИИПК им. акад. Е.Н Мешалкина Александр Михайлович Чернявский.

«Сегодня такой насос стоит около 250 тысяч евро. НИИ патологии кровообращения им. Е. Н. Мешалкина регулярно покупает его для своих пациентов. Мы разобрали этот механизм, изучили его устройство и теперь знаем, как сделать лучше», — рассказывает академик Василий Михайлович Фомин.

Сибирские учёные собираются разработать аппарат, основанный на несколько другом принципе. Предполагается, что он будет легче немецкого аналога (150 грамм вместо 300), а к тому же позволит уменьшить тромбообразование (побочный эффект прототипа). Прибор должен перекачивать кровь со скоростью до 7 литров в минуту.

Недавно под эти работы был получен грант РФФИ 1,5 миллиона рублей. За текущий год учёные планируют собрать сам насос, в течение следующего — провести исследования по тромбообразованию и посмотреть гидродинамику, а в 2017 году, если всё пойдёт хорошо, НИИ патологии кровообращения им. Е. Н. Мешалкина проведёт испытания  на свиньях или быках.

60-томная академическая серия «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» — это единственная документальная публикация произведений фольклора более чем на 30 языках. Это фундаментальный гуманитарный междисциплинарный проект, представляющий собой новый тип публикации и исследования произведений устного народного творчества. Идея проекта принадлежит сибирским учёным, задумавшим ещё в 70-х годах XX в. начать издание фольклорных коллекций, хранящихся в рукописных архивах институтов.

Наша справка. Основная цель «Памятников…» — научное издание избранных произведений, представляющих вершинные достижения устно-поэтического творчества народов сибирско-дальневосточного региона (в том числе славянских переселенцев: русских, украинцев, белорусов). Тексты, до сих пор малоизвестные мировой культуре, представлены на языке оригинала и в русском переводе, без каких-либо искажений и литературного вмешательства, с обязательным сохранением подлинной народной речи и диалектных форм языка. Составители делают акцент на комплексном характере издания, сочетая в работе филологический, музыковедческий, этнографический подходы. Первые 17 томов выпущены с грампластинками, к последующим томам прилагается компакт-диск с аудиозаписями.

Лингвист, поэт и переводчик, профессор университета Юго-Восточной Аляски Ричард Дауэнхауэр назвал серию «наиболее впечатляющим из всех издательских гуманитарных проектов России 20 века». В 2002 году группа ученых-разработчиков концепции серии удостоена Государственной премии РФ в области науки и техники.

О серии рассказывает её ответственный секретарь, лауреат Государственной премии РФ, заведующая сектором фольклора народов Сибири ИФЛ СО РАН, доктор филологических  наук, профессор Евгения Николаевна  Кузьмина.

– Основная цель серии — научное издание выдающихся в художественном отношении фольклорных произведений народов Сибири и Дальнего Востока. Самое трудное было то, что до нас никто не предпринимал таких изданий: чтобы в книге были соединены музыка, слово (сам текст) и ноты. Нужно было продумывать каждый элемент, начиная с внешнего оформления. Поскольку к книге прилагалась грампластинка, то и формат наших томов был выбран под неё. Внимание было уделено и цвету обложек. Цвет томов (синий, голубой) – это цвет неба. Оттенки немного варьируются в сине-голубой гамме – но и небо ведь тоже бывает разным. На каждом футляре-упаковке, в который вложена книга, есть свой орнамент, характерный для народно-прикладного творчества народа, чьи произведения публикуются в данной книге. Орнаменты на футлярах не повторяются, даже, если публикуется несколько томов одного и того же этноса, т.е. этим самым подчёркивается разнообразие орнаментального искусства народа.

 Был придуман и логотип Серии – два сказителя сидят у костра. Это очень символичное изображение.

В пору активного бытования фольклора проводились состязания между сказителями в мастерстве исполнения (кто интереснее, длиннее и поэтичнее расскажет). Эти состязательные турниры были очень популярными в народе.

Именитые исполнители знали друг о друге, слава о наиболее талантливых разносилась далеко за пределы их родных селений. Часто известного сказителя приглашали исполнить героический эпос, сказки. Если сказки рассказывались в любое время, то в сказывании эпоса соблюдались определённые правила. Это жанр, который являлся сакральным, в него вкладывался особый смысл. На исполнение героических сказаний собирались не только любители устного слова, но являлись духи-хозяева местности и божества.

Сказания о богатырях исполнялись долгими зимними ночами, после захода солнца и до появления Плеяд. Сказывание эпоса могло длиться три ночи подряд. С другой стороны, в этом был заложен и практический смысл: днём надо было работать, сезонные работы ведь не остановишь, и поэтому досугу уделяли ночное время.

К первым 17 томам приложена грампластинка с голосами талантливых исполнителей. Во всех музыкальных произведениях,  где есть мелодия, напев, сделаны нотные записи с подтекстовками. С развитием мультимедийной технологии у нас расширились возможности представления звучащего материала. Если на грампластинку из-за их малого объёма мы могли поместить только отдельные фрагменты произведений, чтобы читатели могли получить представление, как это всё звучит, то теперь на компакт-диске, сопровождающем каждый том, можно разместить все звуковые материалы, имеющиеся в корпусе текстов. Более того, в томах обрядового фольклора планируются DVD с видеозаписями обрядов. Например, будет на DVD продемонстрирован Медвежий праздник у хантов, запись которого была сделана сотрудниками сектора в ходе экспедиционной работы. Обряд будет показан от начала до конца. Вообще, рассказывает Евгения Николаевна, продолжительность медвежьего праздника зависела от того, кого добыли на охоте – медведя или медведицу. Если был добыт медведь, то праздник мог идти пять дней, медведицу – четыре дня. А сейчас проводят праздник за три дня – темпы жизни изменились.

Интересные и необычные для иноязычного читателя и вообще человека другой культуры явления, имеющие место в фольклорных произведениях, и их образный смысл находят своё объяснение в комментариях. Есть в томах примечания к национальным текстам, т.к., к сожалению, многие народы утрачивают свой язык, идёт очень интенсивная ассимиляция. Фольклорные тексты содержат архаизмы, которые не всегда понятны современному читателю.

 Фотоиллюстрации (чёрно-белые и цветные), помещаемые в томах, также призваны дать дополнительную информацию об исполнителях, исследователях фольклора, предметах материальной культуры, народных праздниках, об одежде, украшениях и т.д.

 Основной постулат – мы не вмешиваемся  в оригинал, это подлинный текст, с сохранением диалектных слов, разговорного стиля, особенностей речи исполнителя – для того, чтобы это было достоверным источником для исследователей.

Фольклор – комплексное явление в единстве слова, музыки, ритма, действия. Всё звучит, показывается, рассказывается, для нас важно сохранить фольклорную ценность поэтического памятника.

Наряду с образцами из коллекций, собранных предыдущими поколениями исследователей и собирателей, мы размещаем материалы, записанные в экспедициях в наши дни. Это даёт возможность сравнить записанное в XIX – начале XX вв. c современными записями, увидеть, как фольклор прошёл  испытание временем, что отвечало интересам народа, что сохранилось до наших дней. Фольклор ценен тем, что помимо исторической памяти в нём заложен очень большой культурный потенциал.

Эта серия сегодня может быть даже ещё и невостребована в полной мере. Она ориентирована на будущее – пройдёт время, и опубликованный в томах материал станет единственным источником и базой для исследователей и любителей устного слова потому, что уходит поколение исполнителей, исчезают народные знания. Мы стремимся успеть записать то, что ещё сегодня бытует, возвратить народам в виде книг их духовное наследие, эти книги, надеюсь, будут востребованы поколениями потомков, ибо в фольклорных произведениях сохраняются этические, эстетические, нравственные ценности. Фольклор всегда был пронизан мощным воспитательным зарядом, он учил жить, учил подрастающее поколение всем этим ценностям.

Лариса Александрова

В науку все равно пойдут большие деньги. Но есть люди, которые понимают, что ученые будут работать и за идею. Они считают, что ученые должны получать деньги из их рук, полагает академик, председатель Сибирского отделения РАН Александр Асеев.

Реформа Академии наук, объявленная в июне 2013 года, началась неожиданно для всего академического сообщества и даже для руководства академии. В Думу был внесен законопроект «О Российской академии наук…», который предусматривал роспуск трех академий: РАН, РАСХН, РАМН — и создание новой, объединенной, академии, а все академические институты переподчинялись новому ведомству, задачи которого еще не были определены. Объяснялись столь решительные новации недостаточной эффективностью академии и стремлением освободить ученых от несвойственных им функций хозяйственного управления.

Начались массовые протесты ученых. Многие из них, причем виднейшие, обещали, что в случае принятия закона в неизменном виде они в новую академию вступать не будут. К протестам присоединились и критики РАН, до этого поддерживавшие новации Минобрнауки. Прошли массовые митинги. Впервые за многие годы правительственный законопроект вызвал недовольство Государственной думы.

Не ожидавшие такого отпора власти внесли в законопроект изменения, правда скорее косметические, в части наиболее обидных для академиков новаций. Наконец, было создано Федеральное агентство научных организаций (ФАНО), в подчинение которому перешли все организации и имущество бывших академий. Тут же начались обсуждения, как наиболее эффективно использовать академическое имущество. Риэлторы уже оценивали его стоимость.

Но в конце 2013 года президент неожиданно решил объявить годовой мораторий на имущественные и кадровые решения, касающиеся РАН. Страсти улеглись, и все стали ждать, как будут развиваться события. В конце 2014-го президент вновь подтвердил мораторий. И как рассказывают злые языки, в кулуарах весьма нелицеприятно отозвался о деятельности реформаторов после заседания Президентского совета по науке и образованию.

Но, как оказалось, спокойствие было обманчивым. В недрах ФАНО давно обсуждался проект реструктуризации РАН, предусматривающий в том числе слияние многих институтов с целью повышения ее эффективности и экономии средств. И эти планы начали претворяться в жизнь, что вызвало новый всплеск критики. В частности, 29 мая должна состояться третья конференция научных работников. В обращении оргкомитета сказано: «Общий план реструктуризации, прежде всего план слияния институтов, предлагаемый ФАНО, не содержит никакой конструктивной идеи, объясняющей цели такого слияния, кроме понятного бюрократического стремления уменьшить число подведомственных юрлиц. Уже начавшийся процесс слияния, в том числе планы “чисто географического” объединения институтов с абсолютно различной тематикой, не могут не вызывать беспокойства».

Мы решили обсудить ход реформы с представителями РАН и ФАНО. Наши академические беседы мы начинаем с интервью академика, председателя Сибирского отделения РАН, директора Института физики полупроводников им. А. В. Ржанова СО РАН в 1998–2013 годах, вице-президента РАН Александра Асеева, который не скрывает своего критического отношения к реформе академии, к политике Минобрнауки и ФАНО*.

*В ближайших номерах будет опубликовано интервью руководителя ФАНО Михаила Котюкова. 

— С момента начала реформы академии прошло уже около двух лет. Как бы вы оценили ее основные итоги на примере Сибирского отделения?

— Если коротко, то основные итоги в том, что систематически разрушается сложившаяся за полвека и вышедшая окрепшей из испытаний девяностых годов система институтов и научных центров СО РАН, учреждений инфраструктуры в Академгородках Новосибирска, Иркутска, Томска и Красноярска. Набирают силу процессы атомизации и изоляции научных коллективов. Многократно возросла бессмысленная бюрократическая нагрузка.

О необходимости реформы академии и организации всей науки начали говорить с 2003 года, еще когда министром образования и науки был Андрей Фурсенко. Фурсенко и Дмитрий Ливанов увлеклись, как они, видимо, считали, американской моделью организации науки, толком не разобрались, решили, что там вся наука в университетах, хотя это не так, и приняли негласное решение всех ученых собрать в университетах. При этом оставили университеты не приспособленными для науки. А теперь ФАНО всех сливает, реструктурирует, создает какие–то, не побоюсь этого слова, шарашки, чтобы всех туда запереть. Правда, в шарашках хотя бы задания давали. А здесь ФАНО задачи поставить не в состоянии, поэтому дают делать, что каждый хочет, лишь бы какой-то выход был. Выхода не будет — вы нам не нужны. А какой выход нужен, сами не знают. Такая простая и безыскусная философия.

 Все время выбираются такие способы решения любых проблем и в науке, и в образовании, и в экономике, которые кажутся самыми простыми и легкими. А простых и легких способов решения сложнейших проблем не существует.

Примерам таких простых и легких решений несть числа: «Роснано», Сколково, РВК. В «Роснано» исходят из того, что развивать и поддерживать науку им запрещает устав. А деньги «Роснано» будет приносить и без науки. А в Сколково построен гиперкуб с несколькими купленными за рубежом 3D-принтерами. При этом финансирование широко разрекламированного российского квантового центра в этом году прекращается.

Потому что идеи изначально были заложены неправильные. Решили создать инновационный центр, куда приедут лучшие западные ученые. На самом деле лучшие западные ученые давно хорошо все пристроены, потому что в своих странах о них заботятся очень хорошо. И зарплата, и пенсия, и оборудование, и кадры — все есть. Приезжают либо наши бывшие соотечественники, либо зарубежные пенсионеры.

Зарубежные получатели мегагрантов — это в основном бывшие сотрудники нашей академии. Мне уважаемый и очень заслуженный директор одного из ведущих институтов РАН говорит: мы тут горбатились практически без зарплаты в девяностые годы, спасали науку, и мои сотрудники выше каждого из приезжающих на три головы. А уважаемый Андрей Александрович Фурсенко обращается к приехавшим и говорит: на вас вся надежда. Все эти люди полны цинизма по отношению к академии, и это проблема из области морали.

А после объединения академий уже и президиум новой академии оказался блокирован. Никакой энергетики, никакого анализа и путей решения никто не предлагает, кроме, может быть, пяти-шести человек. Сидят вместе всемирно известные физики-теоретики, а рядом академики, которые занимаются животноводством и медициной. Все, безусловно, достойные люди, но у них нет общих интересов.

Характерный пример, который показывает, что ситуация только ухудшается. Как известно, наш нобелевский лауреат академик Жорес Алферов создал уникальный и успешный академический университет в Петербурге. И четыре года потратил, чтобы из Минобрнауки перейти в систему Академии наук. Когда все оформил, грянула реформа. Он поработал с ФАНО и пришел в полный ужас от некомпетентности и крайней бюрократии этой организации. Теперь Алферов выкинул белый флаг и сейчас обращается с просьбой, чтобы его вернули опять в Минобрнауки.

— Теперь и Ливанов кажется ценителем Академии наук…

— Он хоть что-то в науке понимает. Исчезают такие выверенные временем демократические процедуры организации научной жизни, как гласное обсуждение научных проблем и проблем внутренней жизни научных организаций. А начавшаяся реструктуризация доводит разрушение академии до логического конца.

— Не преувеличиваете?

— Расскажу на примере реструктуризации Красноярского научного центра, которая осуществляется в настоящее время. Там несколько очень хороших институтов. Например, Институт физики имени академика Л. В. Киренского, основателя института. Институт образован в 1956 году, то есть еще до создания СО РАН. По рейтингу Nature Index институт входит в число 25 лучших в системе Российской академии наук и в число семи лучших в СО РАН. Этот институт как юридическое лицо предлагают ликвидировать и включить на правах обособленного подразделения в Красноярский научный центр, куда одновременно предполагается влить и остальные восемь институтов центра совершенно другого профиля — математический, химический, медицинский, лесной, сельскохозяйственный и другие. И оставить его одним юрлицом. Причем Институт медицинских проблем Севера находится в Норильске. Между Норильском и Красноярском ни много ни мало полторы тысячи километров.

Я руководителю ФАНО Михаилу Котюкову пытаюсь объяснить, что ликвидировать такие институты, как Институт физики, недопустимо. А он мне: «А в чем проблема? Все остаются на своих местах, никто никого не сокращает. Просто меньше расходы». Я был потрясен: для меня и моих коллег очевидно, что институт — это признанный во всем мире эффективный и проверенный способ правильно организовать исследовательский процесс в порученной институту научной области, это возможность себя показать, это международный бренд, это, наконец, аура. А для сотрудников ФАНО все это просто пустой звук.

— Вы говорите буквально как крупнейший американский социолог Рэндалл Коллинз, который заметил, что главное в научном сообществе — это энтузиазм и эмоциональная энергия, основанные на ритуалах и на площадках, где эти ритуалы можно организовывать. У нас роль такой площадки всегда играла Академия наук, ее научные центры и ее институты.

— Совершенно верно. Причем мы сливаем всемирно известный высокорейтинговый институт с институтами, у которых ни рейтингов нет, ни мировой известности, ни результатов мирового класса. Не потому, что это плохие институты, а потому, что они занимаются проблемами, где рейтинги не меряют. Рейтинг объединенной структуры будет далеко не таким, как у лучших из объединяемых институтов.

 В Красноярском научном центре имеется весьма успешный и уникальный Институт биофизики. Он был лидером в Советском Союзе по замкнутым системам жизнеобеспечения. Тогда речь шла о полетах на Луну, о станциях на Луне, о полетах на Марс. Для нас сейчас это, скорее всего, фантазия, но в работе с этим институтом очень заинтересованы китайцы. Директор института биофизики академик Андрей Георгиевич Дегерменджи недавно вернулся из Китая, готовится важное соглашение о совместной работе. И в этот момент институт исчезает. И что скажут китайские партнеры по этому поводу? Будут ли они вообще работать с нами? Или скажут: ребята, переезжайте вы все к нам! Дадим квартиры, создадим все условия.

— Мы в девяностые годы уже пережили время, когда уезжали чуть ли не целиком некоторые институты, только тогда — в Штаты. 

— Когда в 2013 году началась реформа, мне один молодой сотрудник сказал: «Раз у нашего правительства всегда нет денег на науку, пусть правительство продаст Академию наук Китаю. Получит средства, которых у них вечно не хватает, что бы они ни делали: дефолт за дефолтом, кризис за кризисом, реформа за реформой. А мы получим постоянную работу, в Китае всегда есть чем заняться и есть финансирование».

— Академия наук Китая ведь создана по советской модели.

— Правда, там введены элементы рыночных отношений. Например, академическому институту дают твердое задание: за столько-то лет организовать фирмы, которые заняли бы, без всяких натяжек, ниши на мировом рынке. Если это институту удается, он получает дополнительные бюджетные деньги, новые ставки, новое оборудование и средства на расширение производственных помещений. А старое переводят в производственные фирмы. То есть у них система поощрительная. А у нас она ярко выраженная репрессивная: накажем, сократим, уволим.

Арктика, лес и ГЛОНАСС

— Вернемся к Красноярску…

— Понятно, что мы на Марс не полетим, но проблема освоения Арктики стоит в полный рост. Как военнослужащие будут зимовать на Новосибирских островах, какие условия будут у полярных экспедиций, у тех, кто осваивает природные ресурсы Севера. Всеми этими проблемами тоже занимается Институт биофизики. И вот он одним росчерком пера ликвидируется как научная организация.

Следующий институт — Институт леса. На Земле две важные для глобального климата «кухни» погоды: леса Амазонки и леса Сибири. У Института леса в Красноярске уникальная база данных о состоянии лесов. Системы спутникового мониторинга у них прекрасно налажены. И он тоже будет ликвидирован как научная организация?

В Красноярский научный центр входит один из ведущих институтов по переработке руд редкоземельных металлов — Институт химии и химической технологии, который был специально создан для переработки ценных руд. Он тоже обречен. Кому мы поручим переработку редкоземельных металлов, крупнейшее месторождение которых — Томторское в Якутии —предполагается в ближайшее время начать осваивать? Наверное, опять китайцам?

— Они в этом смысле далеко продвинулись.

— Мы ведь постоянно что-то упускаем. Все наслышаны о Ковыктинском газовом месторождении. Это месторождение уникально тем, что в его газе содержится много гелия. Гелий — это элемент будущего. Например, он нужен для охлаждения сверхпроводящих элементов. Если вы, скажем, проходили магниторезонансную томографию, то там все высокочувствительные детекторы охлаждаются жидким гелием. Иначе они не работают. На Земле его крайне мало. Много было обсуждений, что надо извлекать гелий из этого газа, но наш бизнес этим направлением пренебрег. Решили газ отправлять китайцам вместе с гелием, а они уже на своей территории будут его извлекать. Понятно, где останутся доходы от всего этого дела.

Следующий институт в Красноярске — Институт вычислительного моделирования, он работает на знаменитую корпорацию «Информационные спутниковые системы» имени академика М. Ф. Решетнёва. Этот институт разрабатывает софт для большинства из 70 процентов всех российских спутников и для спутников системы ГЛОНАСС. И там же разрабатывают систему теплозащиты космических объектов. Получается, что для ФАНО это тоже все пустой звук. Им, видимо, дали установку, что надо экономить. А какова настоящая цена этой экономии, мы узнаем, когда ошибки уже невозможно будет исправить.

— Главное, это экономия копеечная, насколько я понимаю.

— Абсолютно верно. Причем я предлагал ФАНО: дайте нашим институтам задание разработать единую автоматизированную систему организации и контроля финансовой деятельности для институтов и научных центров всего Сибирского отделения. У нас для этого многое готово. Реакция —ноль.

Я также обратился в РАН и выше с просьбой поручить проведение реструктуризации РАН на территории Большой Сибири Сибирскому отделению РАН как наиболее компетентной и подготовленной научной структуре.

— Как-то все это объясняется?

— Никак не объясняется. Просто академию игнорируют, да и академия легко соглашается на ликвидацию собственных институтов. Видите ли, директора и коллективы согласны. А то, что согласие получено под грубым административным давлением, в расчет не принимается.

— Казалось бы, в ФАНО по статусу должны быть заинтересованы, чтобы под ними все хорошо работало, чтобы они могли показать результат.

— Единственное, в чем они заинтересованы по-настоящему, — это в том, чтобы не было никаких скандалов. Поэтому, когда началась травля академика Эрика Михайловича Галимова и научная общественность очень жестко отреагировала, они вынуждены были отступить. Они реагируют только на ясно выраженное мнение научного сообщества и неблагоприятный для ФАНО общественный резонанс.

 А ведь ликвидация такого научного центра, как Красноярский, в который вложено полвека труда нескольких поколений талантливых людей, — это не просто скандал, это непоправимая ошибка с точки зрения приоритетных задач, которые ставятся руководством страны.

Под катком ФАНО

— Но пока складывается впечатление, что руководство академии предпочитает отмалчиваться, хотя все может закончиться для нее крахом. По крайней мере, в ее традиционном виде.

— Я согласен. Хотя известно, что любая уступка или замалчивание серьезной проблемы ведут за собой требования еще больших уступок.

Ведь то, что я рассказал о Красноярском научном центре, относится ко всем таким центрам. У нас в Сибирском отделении РАН академгородки есть также в Новосибирске, Иркутске и Томске. Такие же накаты идут на все центры: «Зачем вы их насоздавали? Надо все оптимизировать. Уменьшать финансирование, экономить на всем». Но, как сказал один из западных бизнесменов про наши академгородки, «такой огромной капитализации на ограниченной, как у вас, территории я еще в мире нигде не видел. Институты мирового уровня, люди мирового уровня».

От напасти слияний удается отбиться, только если какой-то институт уже включен в важнейшие государственные проекты. ФАНО хотело ликвидировать институты Иркутского научного центра, крупнейшего после Новосибирского в СО РАН. Там хотели объединить 14 юрлиц, в основном крупные и успешные институты. Так же, как в Красноярске: сельскохозяйственные, медицинские, физические. Но два института оказали очень жесткое сопротивление. Один из них — Институт солнечно-земной физики, включенный в постановление правительства о создании национального гелио-геофизического комплекса, который должен стать частью международной системы наблюдения за Солнцем. Это первый институт, от которого ФАНО отступило, поскольку он выполняет важный проект государственного значения. Второй — уникальный для России и мира Лимнологический институт, который ведет важнейшие работы по изучению биоразнообразия и экологических проблем озера Байкал и Байкальской природной территории.

Но что мы будем делать, когда для решения государственных задач потребуются те институты, которые сейчас под угрозой ликвидации?

— Вы сказали о бессмысленной бюрократической нагрузке, об исчезновении демократических процедур. Но вроде бы выбор директоров сохранился?

— Формально — да. Но в отличие от подробно прописанной процедуры выборов директоров никаких регламентов их снятия с должности не существует, директоров снимают пачками, одним росчерком пера. Какие-то безвестные сотрудники из кадрового и юридического департаментов ФАНО пишут служебную, и академик Валентин Николаевич Пармон, многолетний директор успешного и знаменитого Института катализа СО РАН, который по закону мог бы работать еще несколько лет, снимается с должности в течение пары дней. Причем с помощью формальных приемов, которые трудно назвать честными. Заявили, что будто бы никакого контракта у Пармона с ФАНО не было, поэтому нечего и продлевать. Но у него был контракт с Академией наук, а когда институт передавали ФАНО, было дополнительное соглашение к контракту с директором, где стоит подпись руководителя ФАНО Котюкова.

А Институту катализа, видимо, будет предложено преобразоваться в автономное учреждение. Так же, как Красноярскому научному центру. Автономное учреждение — это уже не бюджетное учреждение. В автономном учреждении есть наблюдательный совет из представителей Минобрнауки, ФАНО и представителей коллектива. Этот наблюдательный совет имеет право в любой момент директора сменить.

— Автономное учреждение будет подчиняться ФАНО, но уже в другом статусе?

— Да. И там будет голое администрирование.

— Фактически это уводит такие организации из-под влияния президиума академии и Сибирского отделения?

— Это уже проехали. ФАНО все делает само, ни с кем ничего не согласовывая. В том же Иркутском научном центре, когда не удалось слить его институты, ФАНО подготовило и утвердило устав центра без всякого согласования с академией. Сформировали ученый совет, президиум, должность директора ввели и должность научного руководителя. И тоже без всякого согласования с академией. ФАНО также без согласования с академией назначило директора. Директор своим приказом без согласования с академией назначил научного руководителя. Вопиющее нарушение ФЗ-253 и указаний президента относительно правила «двух ключей» в управлении наукой — ФАНО и РАН!

— Может быть, задача академии в этих условиях недооценки фундаментальной науки должна состоять в создании центров прикладной науки вокруг академии? Тем более что советская прикладная (отраслевая) наука практически полностью погибла.

— Когда академик Михаил Алексеевич Лаврентьев создавал Сибирское отделение, в его основу было положено три принципа. Во-первых, высочайшая концентрация интеллекта для развития фундаментальных наук самого высокого уровня. Второй принцип — абсолютная интеграция с образованием. Я сам — продукт лаврентьевской системы. В 1963 году приехал поступать в университет, имея опыт участия в олимпиадах. Новосибирский государственный университет находится в центре Академгородка. У нас никогда раньше не было никаких проблем по сотрудничеству. Я выхожу на улицу из президиума или из лаборатории, вижу сотрудников институтов Сибирского отделения, которые идут в университет преподавать, читать лекции, навстречу им идет поток студентов университета, чтобы сделать лабораторные работы, слушать лекции на территории институтов, работать на экспериментальных установках, участвовать в формировании этой науки. Сейчас ФАНО эту связь прерывает.

— Почему?

— ФАНО административно обособляется от федеральных и исследовательских университетов, а ведь система науки и образования должна быть интегрирована. Мы в Сибирском отделении совместно с НГУ предложили сделать у нас в Новосибирском академгородке координирующую структуру для институтов СО РАН и НГУ из трех учредителей — РАН, Минобрнауки и ФАНО — без какого-либо формального объединения и потери юридических лиц. Минобрнауки согласилось. ФАНО и академия отказались все это делать: мы свои институты в координирующую структуру не отдадим. Между тем благодаря интеграции с СО РАН наш НГУ выполнил поставленную президентом задачу и уже вошел в число ста лучших университетов мира по рейтингу Times Higher Education в области естественных наук.

 Третий принцип — абсолютная прикладная направленность ведущихся работ. Связь с промышленностью, с предприятиями. Триединство Лаврентьева обеспечило Сибирскому отделению устойчивость и развитие в самые тяжелые, девяностые, годы. У нас до сих пор успешно работает основанная академиком Валентином Афанасьевичем Коптюгом система конструкторско-технологических институтов.

— Они в системе академии были?

— Они подчиняются академии, но имеют бюджет 15–20 процентов от необходимого. Германское общество Фраунгофера так работает. В нем бюджетной зарплаты сотрудникам вообще нет, но государство безвозмездно выделяет здания, оборудование лучшее в мире им покупается. Но зарплату извольте зарабатывать, работая с фирмами по заказам. Успешная система. У нас так работают конструкторские технологические институты. Они прочно завязаны на заказчика. Скажем, Институт научного приборостроения для ОАО «Информационные спутниковые системы» имени Решетнёва сделал несколько потрясающих разработок. Одна из них — система обезвешивания. На Земле воспроизводят космические условия невесомости и тестируют сложнейшие процессы раскрытия панелей солнечных батарей и модулей крупногабаритных спутниковых антенн. У нас эта система КТИ сохранена, хотя, конечно, задач, которые мы могли бы выполнять, гораздо больше. Поэтому ваш вопрос абсолютно правильный.

Когда я стал вице-президентом академии, я осознал, насколько она беззащитна. Я полагаю, что, если академия хочет быть как-то защищенной, надо следовать пожеланиям власти, в частности сформулированному президентом указанию о том, что будущее фундаментальной науки в России прямо зависит от ее способности обеспечить инновационный рост в стране. Этим академия зачастую пренебрегала.

В системе Сибирского отделения есть знаменитый Институт ядерной физики имени Г. И. Будкера, у него оборот — два миллиарда в прошлом году. Миллиард — бюджет, миллиард — продажа ускорительной техники во все страны мира для обеззараживания сточных вод, стерилизации медицинского инструмента с помощью пучков заряженных частиц, уничтожения вредителей зерновых. И у нас в Новосибирском академгородке создан технопарк, ставший уже знаменитым. Там около 250 фирм-резидентов. На 80 процентов резиденты вышли из институтов Сибирского отделения.

Где голос академии

— Почему академия не обеспокоена своим паблисити, рекламой своих достижений, созданием атмосферы общественного интереса вокруг своих достижений, а не только проблем?

— Только 29 апреля этого года, когда на самом деле уже стало поздно, академик Владимир Евгеньевич Фортов подписал распоряжение президиума о создании центра общественных связей РАН. А надо было начинать в девяностые годы, когда нападки на академию стали регулярными. Как член президиума я тоже чувствую свою недоработку. Не раз я был свидетелем, как приходит на оперативку в академии ее президент академии Юрий Сергеевич Осипов, мрачный, озабоченный. Достает из кармана очередную газету с критической статьей в адрес РАН, кладет на стол. Говорит, надо принимать меры. Все начинают думать, что делать. В конце концов одному из членов президиума поручалось ответить на критику. Я после оперативки к нему захожу, начинаю объяснять, что у нас есть достижения, разработаны новые материалы, новые ускорители, приборы ночного видения, катализаторы, надо же это как-то пропагандировать. Он на меня смотрит с обреченным видом и говорит: делать я ничего не буду. У меня есть наука, которой я занимаюсь. Мы-то знаем, что у нас хорошая, сильная, великая российская наука с трехсотлетней историей. Короче, так ничего и не сделали. И вся академия так и работает: у нас и так все нормально, что там еще писать. 

Когда рухнул железный занавес, я бывал и работал во многих странах. Я был потрясен тем, сколько времени научные сотрудники тратят на пиаровские акции. Проводят экскурсии для всех желающих, объясняют, что в этом центре делают, что может быть получено в результате, где можно применять результаты исследований, какие приборы используют, какие вычисления проводят. Это все очень интересно и привлекательно выглядит. Самая главная ошибка академии — в том, что она превратилась в башню из слоновой кости. И этим воспользовались.

— В том-то и дело. Но непонятно, зачем воспользовались.

— У меня объяснение такое. Хотим мы или не хотим, но в науку все равно пойдут большие деньги. Они идут во всем мире. Бюджет американского National Institutes of Health — сто миллиардов долларов. Бюджет любого американского университета обычно два-три миллиарда долларов. Есть люди, которые понимают, что ученые будут работать и за идею, я знаю лично по фамилиям таких людей, и они считают, что ученые должны деньги получать из их рук и под их полным контролем. Конечно, деньги нужно использовать максимально эффективно. Но всем известно, что у нас часто понимают под эффективностью.

— Почему, на ваш взгляд, руководители Министерства образования и науки, а теперь и ФАНО так и не смогли найти общий язык с академией, постоянно ей оппонируя и навязывая свои решения?

— Когда я стал директором института, мой предшественник член-корреспондент РАН Константин Константинович Свиташев привел меня в Министерство образования и науки — это был где-то 1994–1995 год — к министру, которым был Борис Георгиевич Салтыков. У нас завязались длительные полезные отношения. Он приезжал к нам в институт инкогнито, чтобы понять, куда министерство деньги вкладывает, и оценить результативность работ. Там еще были люди, с которыми ученые могли говорить на одном языке: кто-то был аспирантом еще у старшего Капицы, кто-то работал у Курчатова. Они были жесткими, но о деле с ними легко было разговаривать. Сейчас там везде молодежь 20–30 лет. К науке не имеют никакого отношения, и она их не интересует. Как и всё ФАНО, их интересуют процедуры, указания начальства, максимально возможная формализация процессов. У меня сердце кровью обливается, когда вижу, какие большие средства вкладываются в науку и какая малая отдача. Но связано это не с академией, которая получает лишь небольшую долю этих средств.

Показательно, как работает японское Министерство науки и технологий. Там не указывают институтам или фирмам, чем они должны заниматься и как структурировать сеть научных организаций. Их задача — делать максимально объективно экспертную оценку ситуации в науке. Что будет давать доход в ближайшие годы, например робототехника, схемы памяти, корабли с улучшенными мореходными характеристиками, что в быту будут потреблять. Они знают всё и обо всем. Они готовят для правительства аналитические записки и предлагают приоритеты исследований. У нас, к сожалению, это делают где-то какие-то неизвестные никому люди, в тиши кабинетов. А там это проходит тщательную экспертизу, и делают это люди, которые являются профессионалами в своих направлениях. Правительство на основе этой аналитики составляет программу организации работ для обеспечения научно-технического прогресса в японской промышленности. У нас такую роль раньше выполнял Госкомитет по науке и технике. Сейчас министерство считает ниже своего достоинства этим заниматься. А ФАНО экспертизу специалистов заменило краудсорсингом*, выходит в интернет и проводит опрос, в каких направлениях надо развивать науку. Академия, за которой по закону закреплена функция главной экспертной площадки страны, отставлена. Балом правят какие-то другие интересы, весьма далекие от науки и истины. Ситуация тяжелая и неприемлемая. Но тем не менее мы настроены оптимистично, потому что знаем твердо: наука делается не в кабинетах.

*Краудсорсинг — передача некоторых производственных функций неопределенному кругу лиц, решение общественно значимых задач силами добровольцев, часто координирующих при этом свою деятельность с помощью информационных технологий.