Математика и экология… Казалось бы, эти дисциплины совершенно никак не сводимы друг с другом. Возьмем, например, качество воздуха. Какое место тут отвести математике? Тем не менее, в нашу «цифровую эру» математическое моделирование активно завоевывает самые разные отрасли. И если уж речь зашла об «Умном городе», то без применения таких ультрасовременных подходов к решению актуальных задач обойтись совершенно невозможно (иначе какой это тогда «Умный город»?).

Как мы понимаем, вопросы экологии в современном мире играют решающую роль при определении качества жизни. И ни один город не может считаться по-настоящему современным (в сегодняшнем значении этого слова), если в нем не до конца решены экологические проблемы. Индустрия и сфера развлечений, а равно и весь набор высоких технологий ничего не значат, если горожане вынуждены дышать загрязненным воздухом. К Новосибирску это имеет не последнее отношение. Вряд ли сейчас нужно доказывать, что без улучшения экологической ситуации он с большой натяжкой может претендовать на статус современного делового, научного и культурного центра.

Затронутый здесь вопрос специально обсуждался в ходе «круглого стола» в Пресс-центре ТАСС-Новосибирск 29 июня этого года. Мероприятие было организовано департаментом промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии г. Новосибирска при участии представителей институтов СО РАН и известных в городе коммерческих структур.

Как высказался по этому поводу старший научный сотрудник Института вычислительной математики и математической геофизики СО РАН Алексей Пененко, «управлять качеством воздуха можно несколькими способами и в различных временных масштабах. В оперативном масштабе это может быть ограничение транспортных потоков или управление предприятиями.

В более длительной перспективе это касается размещения промышленных объектов, размещения жилых объектов и объектов социальной инфраструктуры. Однако для того, чтобы принимать такие решения, необходимо иметь количественные оценки, для чего и нужно использовать методы математического моделирования».

Как отметил ученый, в ИВМиМГ СО РАН разработана концепция, позволяющая решать достаточно широкий круг задач. Первая такая задача связана с так называемым прямым моделированием. Это когда мы знаем, где конкретно расположены источники выбросов, на основании чего пытаемся понять, в какую сторону будут распространяться загрязнения от данных источников (например, от оживленных автомагистралей или предприятий).

Вторая задача связана с так называемой оценкой чувствительности, когда оцениваются не сами источники загрязнения, а то, что попадает в зону их воздействия. Например, жилые объекты, сельхозпредприятия, объекты социального назначения (школы, больницы, детские сады).

Третий класс задач требует привлечения автоматизированных систем мониторинга. В крупных промышленных центрах, отметил Алексей Пененко, внедряются такие системы, которые на регулярной основе собирают значения концентраций химических веществ, газовых компонентов атмосферы, а также аэрозольных компонентов. Всё это предоставляется в виде баз данных. Используя подобную информацию, можно на ее основе уже принимать оперативные решения. Например, таким путем осуществляется поиск источника загрязнений.

Все только что перечисленные задачи могут решаться на общей платформе, входящей в систему «Умный город». По идее, здесь у нас появляется возможность решать достаточно широкий круг вопросов, жизненно важных для города. Например, осуществлять моделирование процессов переноса различных примесей, включая радионуклиды, для отдельных территорий. Можно проводить оценку риска и уязвимости для различных ситуаций, осуществлять районирование территорий по уровням опасности антропогенных воздействий. Также можно осуществлять обратные задачи по оценке мощности и обнаружению источников выбросов, недоступных для непосредственного наблюдения. Появится возможность оценки рисков, оценки кризисных ситуаций.

Как подчеркнул Алексей Пененко, указанные задачи связаны с существенными вычислениями, для чего необходимо привлекать соизмеримые вычислительные мощности. По его словам, на базе ИВМиМГ СО РАН уже действует суперкомпьютерный центр, позволяющий решать задачи подобного типа в определенных объемах. Так, здесь действует крупнейший за Уралом ЦКП, где общая пиковая производительность двух кластеров составляет 115 Тфлопс. Пользователями центра являются многие институты СО РАН, а также некоторые новосибирские компании.

Правда, чтобы довести производительность указанного суперкомпьютерного центра до мирового уровня, ее необходимо увеличить примерно на порядок. Хотя чисто технически это вполне достижимо. Как сказал Алексей Пененко, «специалисты центра утверждают, что его можно превратить в региональный вычислительный центр для решения указанных задач».

Понятно, что такие задачи невозможно решить без привлечения широкого круга специалистов. Разработкой алгоритмов непосредственно занимается ИВМиМГ СО РАН.Но при этом необходимо откуда-то брать данные измерений. Нужно будет привлекать к работе специалистов в области химии, физики и других наук. Очень важно подключать к такой работе и университеты. Не мене важно – наладить подготовку кадров по этому направлению.

В принципе, как отметил Алексей Пененко, налаживание взаимодействия с другими специалистами уже началось. Однако в этой связи необходимо понимать, что в данном случае речь идет не просто о научной проблеме, решение которой может осуществляться в границах академического сообщества. Проблема городской экологии напрямую затрагивает представителей городского руководства. По большому счету, у мэрии Новосибирска появляется хороший повод выступить здесь не только в роли заказчика жизненно важной инновации, но и фактически осуществить координацию между различными участниками процесса, включая ведущие институты Академгородка. В какой-то мере (оценивая текущее состояние РАН) это будет прецедент исторической важности.

Понятно, что не Академия наук должна отвечать за качество атмосферного воздуха в нашем городе. Здесь – прямая ответственность мэрии. И если разговоры о программе «Умный город» не являются для нее пустым звуком, взаимодействие с учеными и осуществление координации между ними в рамках решения экологических вопросов напрашивается само собой.

Олег Носков

Новосибирские ученые в сотрудничестве с коллегами из Франции и Саудовской Аравии на основе комплексного геофизического исследования глубинного строения под кальдерой Тоба на о. Суматра реконструировали механизмы процессов, приводящих к повторяющимся в этом районе суперизвержениям. Результаты этой работы опубликованы в престижном журнале Nature Communications.

Суперизвержение – это взрывное вулканическое извержение с единовременным выбросом пород общим объемом более 1000 кубических километров в условном твердом эквиваленте. В течение последнего миллиона лет на Земле функционировали три супервулкана: Йеллоустон в Северной Америке, Таупо в Новой Зеландии и Тоба на о. Суматра. Извержение вулкана Тоба примерно 74000 лет назад, в результате которого было выброшено более 2800 куб. км пород, считается самым мощным на Земле за последние несколько миллионов лет. В результате этого события образовалась огромная кальдера, заполненная восьмидесятикилометровым озером – самым крупным вулканическим озером на Земле. Удивительной особенностью этого места является то, что катастрофические извержения происходили здесь неоднократно, по крайней мере – трижды за последний миллион лет.

Человеческая цивилизация за время своего существования ни разу не сталкивалось с суперизвержениями. Самое крупное извержение, зарегистрированное человеком, объем которого составил около 150 куб. км, произошло на вулкане Тамбора в Индонезии в 1815 г. Эта катастрофа привела к существенному понижению температуры во всем северном полушарии и к десяткам тысячам жертв вследствие голода и эпидемий. Вместе с тем, масштаб этого события несовместим с последствиями суперизвержений. Поскольку супервулканы несут потенциальную опасность для человечества, необходимо относится очень внимательно к изучению процессов, происходящих в них и отслеживанию всех аномалий в их деятельности.

Авторы работы построили детальную сейсмическую модель строения коры и мантии под кальдерой Тоба с использованием метода сейсмической томографии, разработанного в Новосибирске. С помощью этой модели удалось обнаружить несколько уровней магматических очагов под кальдерой и реконструировать механизм реализации повторяющихся суперизвержений.

Основной причиной суперизвержений является накопление в недрах Земли воды, которая, как это ни парадоксально, является наиболее взрывоопасным веществом на Земле. В районе кальдеры Тоба реализуется механизм доставки большого количества воды в мантию с помощью крупной разломной зоны в плите Индийского океана, расположенной вдоль хребта Исследователей. Эта зона, которая четко выделяется на карте рельефа морского дна, разделяет два участка плиты с различным возрастом и является ослабленной частью литосферы, куда активно проникает океаническая вода. В зоне субдукции океаническая Индийская плита погружается в мантию под Суматру и затягивает с собой насыщенный водой хребет Исследователей. На глубине около 150 км, непосредственно под кальдерой Тоба, происходит выброс этой воды из погружающейся литосферной плиты.

После этого вода начинает просачиваться вверх через мантийный клин. По пути она видоизменяет породы мантии, делая их более легкоплавкими и менее плотными. В результате подъема этих пород под корой формируется огромный резервуар частично расплавленного мантийного вещества с высоким содержанием флюидов. В томографической модели этот очаг прослеживается, как аномалия с пониженными сейсмическими скоростями размером около 50 000 куб. км. В проекции на поверхность кальдеры форма этой аномалии почти идеально совпадает с областью «вспучивания» земной поверхности вокруг кальдеры на высоту более одного километра.

Мантийные породы в этом резервуаре, несмотря на их сильную разогретость, остаются более тяжелыми, чем породы коры. Поэтому далее подниматься через кору они не могут. Другое дело – вода.

После прохождения через мантийный клин ее температура может достигать 1300 градусов, но вследствие большого давления она остается в жидком состоянии. Она может спокойно продолжать мигрировать вверх через кору, являясь при этом чрезвычайно эффективным способом переноса тепла. Многочисленные землетрясения, регистрируемые в низах коры под Тобой, вероятно, являются отражением этого процесса.

Миграция горячей воды приводит к разогреву и плавлению пород в верхней коре, в результате чего на глубинах между 7 и 15 км формируется еще один магматический очаг.

Подробно структура этого очага обсуждалась в другой работе тех же авторов (Jaxybulatov et al., 2014), ранее опубликованной в журнале Science.

Частично расплавленное вещество в верхнекоровом очаге оказывается насыщенным водой, по-прежнему находящейся в жидком состоянии. При достижении некоторого порогового значения часть воды из-за декомпрессии или слишком высокой температуры может преобразоваться в пар. Это существенно повысит давление, в результате чего могут образоваться новые трещины в коре, по которым устремится новая порция вскипающей воды. Этот лавинообразный процесс в итоге способен привести к взрыву огромного объема.

Такой механизм объясняет периодичность суперизвержений и их силу. Действительно, для того чтобы зарядить «бомбу замедленного действия» требуется накопление критического объема воды, которая должна прийти из мантии. Таким образом, суперизвержения в районе Тобы будут продолжаться до тех пор, пока происходит погружение под Суматру хребта Исследователей, привносящему в мантию аномальное количество воды. Вместе с тем, учитывая то, что последнее извержение вулкана Тоба произошло только 76000 лет назад, а интервалы между суперизвержениями составляют несколько сот тысяч лет, скорее всего, в ближайшей исторической перспективе катастрофическое извержение этого вулкана человечеству не грозит.

Автор: Д.г.-м.н. И.Ю. Кулаков (Институт нефтегазовой геологии и геофизики им. А.А. Трофимука СО РАН)

Прошедший в Новосибирске технологический Форум «Технопром-2016», как известно, был посвящен проблемам освоения Арктики. Естественно – в разрезе наших собственных научно-технических возможностей. Отрадно было рассматривать предложения со стороны российских ученых относительно создания суперсовременной инфраструктуры для наших северных территорий. Очень актуально смотрелись решения целого ряда жизненно важных вопросов, включая вопросы энергоснабжения. Предложения, действительно, отражали современный уровень научной и технической мысли. Полагаю, что если бы тема Форума была посвящена проблеме освоения Луны и Марса, наша наука и здесь не поскупилась бы на инновационные решения.

К сожалению, в пылу нашего творческого энтузиазма мы как-то подзабываем проблемы более прозаические, но не менее важные для жизни. В том числе – для жизни самой науки, для жизни наших академических институтов. Не будем скрывать, что здесь с инфраструктурой далеко не всё в порядке. И эта проблема – если ее не решать уже сейчас – может поставить крест на всех наших благих начинаниях, и про северные территории (не говоря уже о Луне и Марсе) можно будет вообще забыть.

Шутка ли, когда известный на весь мир Новосибирский Академгородок испытывает дефицит в электроэнергии? По заявлениям специалистов, этот дефицит составляет не менее 30 МВт (в мэрии Новосибирска называют цифру в полтора раза большую). Какая тут Арктика, когда подобная ситуация складывается с Научным центром, без которого Новосибирск вряд ли может претендовать на статус интеллектуальной столицы Сибири.

Курьез в том, что речь идет не о далекой безлюдной тундре, а о крупнейшем мегаполисе страны! Но, по какой-то непостижимой иронии, государственные деятели и ученые как будто куда больше озабочены энергоснабжением тундры, чем решением проблемы энергодефицита в самом сердце научной активности.

Честно говоря, я не помню ни одного крупного научного мероприятия, где бы вот так же ставился вопрос о решении проблемы электроснабжения Академгородка. Не помню, чтобы со стороны представителей науки выдвигались инновационные предложения и проекты – как это делается в отношении Арктики. Я вообще не помню, чтобы кто-либо из наших академиков во всех деталях озвучил указанную проблему, продемонстрировав властям и обществу соответствующие технические решения. Складывается ощущение, что груз чисто хозяйственных проблем по части технического и инфраструктурного обеспечения научной деятельности автоматически возлагается на государство, которое будто бы должно решать такие вопросы привычным для него способом. А как же, простите, инновации? Или кто-то считает, что Научный центр (в отличие от той же Арктики) – совсем не то место, где нужно применять научно-технические новшества подобного рода?

Сомневаюсь, что упование на стандартные подходы, возлагаемые, прежде всего, на государевых людей и муниципальные органы управления, соответствует текущей ситуации. Я уж не говорю о том, что оно никак не соответствует духу времени. Новую огромную ТЭЦ строить в Новосибирске не собираются (этот вопрос можно закрыть вообще). На расширение электросетей денег в региональном бюджете также не предвидится. Программа развития Советского района, похоже, отложена до лучших времен из-за всё той же нехватки финансов. Что делать научным институтам? Приостановить обновление своей технической базы?

Уточню в этой связи некоторые принципиальные моменты. В настоящее время делать открытия «на коленке» не получится никак. Тем более, что мы находится в состоянии глобальной конкуренции, и конкурировать приходится с теми странами, где инновации внедряются чаще, чем о них рассуждают на Форумах, и где на науку и научные исследования средств не жалеют, где финансирование научно-технических проектов различается с выделяемыми у нас суммами на порядки. И как мы ответим на эти глобальные вызовы при нашей убогой инфраструктуре?

К примеру, возрастающую роль в современных исследованиях начинают играть суперкомпьютеры.

Как утверждает директор НИИ Высокопроизводительных вычислительных систем Южного федерального университета Игорь Каляев, будущее науки напрямую связано с развитием суперкомпьютеров. По его словам, «развитие научно-технического прогресса требует решения всё более и более вычислительно трудоемких задач».

Ученый привел в качестве примера такие области и направления, как цифровая обработка сигналов, аэродинамика, молекулярная динамика, прогноз землетрясений, вычислительная космология, квантовая химия и криптография. Так, количество вычислительных операций при решении задач аэродинамики составляет десять в семнадцатой степени,  криптографии – десять в двадцать пятой степени!  Понятно, что для решения таких задач ученым потребуются очень мощные вычислительные средства.

Вы спросите: при чем здесь проблемы энергетики? Всё просто. Дело в том, что на сегодня самый мощный по производительности суперкомпьютер потребляет невероятное количество электроэнергии – более 10 МВт. Это соответствует энергопотреблению целого микрорайона! По большому счету, для работы такого сверхмощного «числогрыза» потребуется строить отдельную электростанцию.

Суперкомпьютеры, конечно же, не единственный пример, хотя он очень показательный. В любом случае современная исследовательская инфраструктура требует для себя адекватной по уровню инфраструктуры энергетической. Иначе говоря, энергетика – это не только основа промышленного развития, но и основа развития научного. И если в районе действующего Научного центра наблюдается энергодефицит, если стоимость электричества слишком высока, а система электроснабжения ненадежна, будущее науки окажется под большим вопросом. По-моему, это очевидно.

Выход, разумеется, есть. Причем, связан он с инновационным технологическим решением, что, на мой взгляд, лучше всего соответствует статусу и имиджу Академгородка. Мы уже неоднократно писали о возможностях малой распределенной энергетики, о важных для Новосибирска прецедентах, связанных с созданием современных энергетических объектов небольшой мощности. В частности, речь шла об автономном энергоблоке в Первомайском районе на улице Одоевского (концерн «Сибирь») и аналогичном по мощности энергоблоке НИИПК имени академика Е.Н. Мешалкина (простаивающем на данный момент без дела).

По мнению директора департамента энергетики и ЖКХ концерна «Сибирь» Виктора Головкина, объединив подобные станции в единую сеть, мы сможем излишки электроэнергии направлять в зону Академгородка для покрытия энергодефицита. Данный проект, считает он, позволит напрямую выйти на конечных потребителей, для чего не потребуется безумных вложений в расширение сетей (что на сегодняшний день как раз и сдерживает развитие этих территорий).

В этом случае не придется вкладываться в инфраструктуру, а пользоваться той, которая уже есть. Достаточно будет, утверждает Виктор Головкин, довести ее до адекватного новому проекту уровня: осуществить техническую синхронизацию процессов в целях обеспечения режимов работы сети и режимов работы станций. По сути – оснастить систему необходимой автоматикой.

В итоге мы получим реальное инновационное решение энергетической проблемы, а Академгородок (и весь Новосибирск) не только избавится от энергодефицита, но и реально подтвердит свой имидж интеллектуального лидера в масштабе всей страны.

Из сказанного, по большому счету, следует, что наше академическое сообщество просто обязано поддержать проект развития малой распределенной энергетики – как своим авторитетом в государственных инстанциях, так и своим интеллектуальным вкладом.

Олег Носков

В последние годы в российском политическом, экспертном и научном сообществе активно обсуждается вопрос о путях возвращения в Россию высококвалифицированных ученых, уехавших работать за рубеж в 1990-е годы и позже. Сейчас настал момент предложить эффективную программу действий.

В 1996 году я уехал в США заниматься научной работой в области фармакологии, потом несколько лет руководил исследованиями в Италии, а в 2013 году по приглашению Санкт-Петербургского госуниверситета вернулся в Россию.

Теперь я стараюсь как можно чаще направлять своих аспирантов на Запад, причем не на месяц, а как минимум на полгода, чтобы они имели возможность прочувствовать разницу между командировкой и эмиграцией. Я твердо убежден, что, отучившись в России, каждый ученый должен поехать в США или в страны Западной Европы, для того чтобы освоить новейшие технологии, поработать в реальной конкуренции со всем миром, добиться видимых результатов и, наконец, увидеть, что жизнь там — далеко не райская. Ученый не может расслабиться ни на минуту.

Даже пробившись в престижный журнал или выиграв грант, надо сконцентрироваться, настроиться на упорную работу без отпусков, на редкие встречи с родными и друзьями, так как не будет времени и денег часто ездить в Россию, и существовать в условиях жесткой конкуренции, например, с китайскими специалистами, которые «пашут» по 24 часа в сутки. И жить вырванным из своей культурной среды. Всё это непросто.

Не случайно многие мои китайские друзья, с которыми мы работали вместе в США, мечтали вернуться домой. «Только мне нужны еще две статьи в Nature (один из самых престижных научных журналов в мире. — Р.Г.), — вздыхали они. — А то не возьмут в университет...»

То есть право вернуться домой им надо было заслужить!

Вот как работала уже в конце 1990-х годов государственная программа Китая «100 талантов», позже переросшая в «1000 талантов». Она допускала, что из многих тысяч уехавших китайских студентов домой вернется хотя бы каждый десятый. То есть изначально планировалось, что вернутся не все, но лучшие — и получат финансирование лабораторий, нормальные зарплаты и т.д. Так и произошло. И поэтому сейчас — 20 лет спустя — китайская наука стала куда более динамичной и современной, мои коллеги пишут блестящие статьи по биомедицине и работают целые институты с самыми талантливыми китайскими учеными, вернувшимися отовсюду домой.

Поэтому я категорически не понимаю тех, кто до сих пор оспаривает необходимость подобной программы в России.

Необходимо создать условия, чтобы российские студенты, аспиранты, молодые ученые, получившие опыт работы на Западе со всеми его плюсами и минусами, захотели бы вернуться домой.

Сегодня в любой стране получить грант или лабораторию для научных исследований очень непросто. Государство везде экономит деньги и выбирает, на какие области оно станет их тратить. Приоритеты со временем меняются, и далеко не все направления науки сегодня получают финансирование в прежних размерах. Не зря американские ученые пишут сейчас открытые письма о том, что государство должно вкладывать деньги, скажем, в биомедицину, иначе Америка скатится вниз.

Поэтому, выиграв грант, ученый чаще всего сразу начинает думать, что он будет делать через 3-5 лет, когда этот грант закончится. На какие деньги и в какой стране он продолжит свои исследования? И очень важно, чтобы уже сегодня он выбирал не только между Бостоном, Пекином и Гамбургом, но и между Москвой, Петербургом, Казанью или Новосибирском.

Для этого ученому нужно предлагать конкурентные условия для работы: длительное финансирование для лаборатории, нормальные бытовые условия, хорошую зарплату. Но всё это — за реальные достижения, а не только потому, что кто-то просто поработал за границей и решил вернуться.

Разумеется, все отечественные ученые, не уезжавшие надолго или уже вернувшиеся, должны иметь такую же возможность участвовать в конкурсах, и лучше всего, когда эти конкурсы объявляет государство. Госпрограмма — это всегда надежнее, долгосрочнее и солиднее.

А пока меня, как человека, вернувшегося в Россию по доброй воле, воспринимают по-разному. Некоторые называют «гастролером», думая, что я опять уеду за рубеж, как только закончатся полученные здесь гранты. А мои друзья — ученые разных национальностей, которые работают по всему миру, — считают, что ситуация у меня нестабильная. На это я могу сказать: нестабильно сейчас в науке не только у нас, но и во всем мире. А в России грантовая и другие системы поддержки науки только начинают формироваться.

Еще три года назад никто не предполагал, что Российский научный фонд станет выдавать миллионные гранты. А сегодня на эти деньги мы проводим исследования, развивается научная инфраструктура — например, в СПбГУ уровень доступа к электронным научным ресурсам такой же, как в ведущих вузах мира; создан научный парк с уникальным оборудованием. В Новосибирске функционирует недавно введенный в строй виварий, соответствующий самым высоким международным стандартам, прекрасно оснащенные лаборатории работают в Нижегородском университете. И таких примеров много.

Надеюсь, что в ближайшие несколько лет в России заработают и другие формы поддержки науки, и тогда мои друзья со всего мира перестанут беспокоиться обо мне, а некоторые начнут бороться за право вернуться домой.

Автор — директор Института трансляционной биомедицины СПбГУ, профессор Сколковского института науки и технологий

Похоже, сфера применения «мирного атома» заметно расширяется, настраивая наших физиков-ядерщиков на очень хорошие перспективы. Во всяком случае, слово «радиация», по сию пору вызывающее в сознании многих из нас негативный ассоциативный ряд, в скором времени (будем надеяться) приобретет вполне «мирное» звучание.

Проблеме хозяйственного применения радиационных технологий был посвящен отдельный «круглый стол» на Международном Форуме «Технопром–2016». Сразу скажу, что для неподготовленного слушателя многое звучало как откровение. Действительно, тема радиационной обработки продуктов питания или семян растений пока еще в нашей стране не получила должной популяризации и знакома, в основном, только специалистам. Тем не менее, её актуальность возрастает с каждым годом, особенно в свете того, что наше государство начинает встраиваться в этот мировой тренд, дав, наконец-то, «зеленый свет» данным технологиям.

Еще в 1981 году объединенный комитет экспертов ФОА, МАГАТЭ и ВОЗ пришел к выводу, что облучение любого пищевого продукта небольшими дозами не вызывает токсического действия и не требует дальнейших токсикологических исследований обработанной продукции.

Для радиационной обработки пищевых продуктов разрешено использовать электронное излучение с энергией не более 10 МэВ, гамма-излучение и тормозное излучение, генерируемое ускорителями с энергией не более 5 МэВ.

В настоящее время радиационные технологии применяются для обработки пищевых продуктов в целях обеспечения микробиологической безопасности, для обработки клубней и корнеплодов, для продления сроков хранения растений, для обработки свежих фруктов и овощей в целях замедления их созревания. Также облучение используют в целях борьбы  с насекомыми-вредителями (дезинсекция), проводят обработку посевного материала для борьбы с болезнями (вместо химического протравливания), осуществляют предпосевную обработку для повышения урожайности культур. Помимо этого радиационную обработку применяют в целях селекции новых сортов (радиационный мутагенез). Кроме того, таким же способом обрабатывают корма и обеззараживают отходы.

Как видим, спектр применения радиационных технологий очень широкий. По словам ведущего инженера научно-внедренческой фирмы «Центр пищевых технологий» Оксаны Сотниковой, в настоящее время в мире создано около 220 специализированных центров по облучению сельскохозяйственной продукции и продуктов питания. Что касается развития мирового рынка облучения, то согласно приведенным прогнозам, к 2020 году объемы обрабатываемой продукции составят более одного миллиона тонн. К 2030 году объемы увеличатся примерно в два раза.

Мировая практика в этом плане весьма показательна. Например, в США с 1990-го года радиационные технологии широко применяются для обработки охлажденной и замороженной птицы (как тут не вспомнить печально «знаменитые» куриные окорока).  Тем же способом обрабатывается мясо и мясные консервы (в основном бекон). Такая же обработка применяется в Великобритании применительно к птице. В Германии и Австрии обрабатывают мясные полуфабрикаты. В ЮАР такой обработке подвергается яичный белок и яичный порошок, а также вяленое мясо. В тропических странах таким способом обрабатывают рыбную продукцию, в основном – сушеную и копченую рыбу. В государствах Юго-Восточной Азии и районов Тихого океана радиационные технологии используются для консервирования свежей рыбы. По словам Оксаны Сотниковой, такая рыба в охлажденном виде может храниться 20-25 дней без глубокой заморозки. Рыбу и другие морепродукты облучают также в Великобритании и в Нидерландах.

Радиационные технологии широко применяются в разных странах и при обработке фруктов и овощей. В основном облучают лук и картофель для предотвращения прорастания (чаще всего так поступают в Китае и в Японии). В странах Юго-Восточной Азии обрабатываются какао-бобы и плоды манго, в Швеции облучается клубника для продления сроков годности, в Венгрии – паприка, в странах Южной Африки – различные фрукты, чеснок и орехи.

Радиационной обработке подвергаются  и сухие ароматические травы. Эти методы применяются в странах Юго-Восточной Азии, а также в Бельгии, в Швейцарии и особенно – в ЮАР (где почти 90% обработанной еды как раз составляют специи). По данным директора Всероссийского научно-исследовательского института радиологии и агроэкологии Натальи Санжаровой, радиационная обработка предварительно упакованных пряностей и специй позволяет увеличить срок их хранения в 2-3 раза. Надо сказать, что пряности и сушеные травы содержат патогенные микроорганизмы, свойственные почве, где они были выращены (бактерии, грибки и плесень). Если обработать их «химией», то они потеряют свои вкусо-ароматические (а значит – потребительские) качества.

Что касается радиационной дезинсекции, то она имеет ряд преимуществ перед традиционной «химической» обработкой. Например, срок обработки сокращается до одного дня (тогда как при традиционной обработке необходима как минимум неделя, а полный цикл составляет полтора месяца).

К тому же радиационная обработка дает стопроцентную гибель насекомых – вредителей зерна. Помимо этого снижается риск отравления и смерти работников.

Радиационная обработка зерна широко применяется в Великобритании. В Германии даже созданы специальные стационарные и передвижные установки для предпосевной обработки семян зерновых культур.

Не менее важна в современной пищевой промышленности и массовой торговле обработка рыбных пресервов и салатов. Таким способом достигается уничтожение патогенных бактерий, грибков и дрожжей, способных вызвать пищевое отравление. Отметим, что в США ежегодно от пищевых отравлений умирает до 3 тысяч человек. В России – в несколько раз больше. Поэтому облучение микробиологически опасных продуктов позволяет существенно снизить эти риски (не говоря уже об увеличении сроков годности пищевой продукции).

В общем, важность радиационных технологий понятна.  Вопрос лишь в том, насколько быстро и эффективно они будут внедряться в нашей стране. Самое интересное, что с чисто технической точки зрения особых проблем здесь нет, поскольку в России есть серьезные научные организации, способные провести необходимые исследования и создать необходимое оборудование. Точнее, такие исследования вовсю проводятся, а оборудование давно уже создано. Мало того – поставляется за рубеж!

Дело, как всегда, – за нашим политическим руководством. Как мы уже сказали, государство открыло таким технологиям дорогу. Даже разработана соответствующая «дорожная карта» развития данного направления. Процесс, так или иначе, запущен.

Однако главный камень преткновения на сегодняшний день – это простой российский потребитель, в сознании которого любое упоминание о радиации вызывает резкое эмоциональное отторжение – еще более сильное, чем упоминание о «химии». 

Олег Носков

На Петербургском международном экономическом форуме прошло вручение очередной международной энергетической премии «Глобальная энергия». В этом году премию впервые дали химику, причем нашему соотечественнику, научному руководителю Института катализа им. Г.К. Борескова Сибирского отделения РАН. Мировое научное сообщество отметило его прорывную разработку новых катализаторов в области нефтепереработки и возобновляемых источников энергии, внесших принципиальный вклад в развитие энергетики будущего. Итогом его работ стало новое научное направление – радиационно-термический катализ.

О том, насколько важны подобные исследования для нашей страны, новый лауреат «Глобальной энергии» рассказал нашей газете.

– Валентин Николаевич, что связывает вас, сибиряка, с Петербургом?

– Очень многое. У нашего института в северной столице есть филиал, который занимается разработкой катализаторов для получения полимеров нового типа. В Петербурге расположена и дочерняя инжиниринговая компания института. Сейчас она занимается вопросами переработки попутных нефтяных газов и решает, таким образом, проблему их утилизации. Так что я в Петербурге – частый гость.

– Чтобы беседовать дальше, напомните, что такое катализатор?

– Катализатором называют вещество, которое управляет скоростью и направлением химических превращений. А таковых может быть множество, и для каждого из них нужен свой катализатор. Расчетами скорости занимаются не химики, а химические инженеры, специалисты по тепло- и массопереносу. А задача химиков – создавать эти «волшебные палочки», катализаторы, которые дают максимальный энергетический (а значит, и экономический) эффект.

– В чем суть вашей разработки?

– Речь идет не об одной, а о множестве разработок нашего института катализа. Суть их состоит в следующем: есть много химических процессов, интересных для энергетики. У нас есть разработки по созданию катализаторов для нефтепереработки, производства моторных топлив. Мы гордимся тем, что многие разработки в этой области применялись в российской промышленности и используются по сей день.

Так, в 2003-2006 годах наш институт разработал отечественные катализаторы нового поколения для производства моторных топлив, соответствующих стандартам Евро-4 и Евро-5. На эту работу за три года мы получили от государства 500 млн рублей. Использование новых катализаторов на нефтеперерабатывающих заводах позволило наладить выпуск высокооктановых бензинов на сумму 8 млрд рублей. То есть вложения государства окупились 17 раз.

Сейчас около 10% всего высокооктанового бензина России производится с использованием уже следующих поколений катализаторов, созданных нашим институтом и его бывшим Омским филиалом (последний был преобразован в Институт проблем переработки углеводородов СО РАН несколько лет назад. – Прим. ред.).

– Вы рассказали о том, что уже внедрено в жизнь. Над какой проблемой вы думаете сейчас?

– Как ученому, мне интересны решения нетрадиционных для катализа вопросов. Мы начали работать над искусственным фотосинтезом, хотели создать аналог растений. До сих пор этот искусственный фотосинтез в полном объеме на практике еще не реализован, потому что задача оказалась намного сложнее, чем предполагали ученые. В 1980-х мы первыми предложили использовать специально подобранную комбинацию нескольких полупроводников для преобразования световой энергии в химическую.

– Неужели вы изобрели химический заменитель растений?

– В ходе разработки полупроводниковой техники мы создали системы, которые воспроизводят бактериальный фотосинтез с эффективностью большей, чем в природе. На выходе мы получали водород. Многие разработанные нами подходы актуальны до сих пор. Более того: иностранные коллеги воспроизводят сегодня наши результаты, правда, без ссылки на нас. Это, кстати, особенность современных ученых: они не знают того, что было сделано кем-то много раньше.

– Много ли в России придумано катализаторов?

– Отечественная промышленность использует около 550 различных видов катализаторов для нефтепереработки, нефтехимии и химпрома. Разумеется, для иностранных компаний, производящих катализаторы, нежелательно, чтобы Россия активно выходила на рынок со своими собственными катализаторами, потому что мы конкуренты.

Поясню: количество стран, которые выпускают катализаторы для нефтепереработки, меньше, чем тех, что умеют делать атомную бомбу. Вот почему технологии производства катализаторов глубоко конфиденциальны. И Россия в число этих стран входит.

Однако западные страны при своем желании и при нашей нынешней зависимости от импорта могут обрушить ВВП России на 1 трлн рублей, перестав продавать нам свои катализаторы. Почему же так получается? Да потому, что для выпуска передовых «волшебных палочек» надо построить новые заводы. И наши власти спохватились только тогда, когда объявили санкции. Хорошо, что у нас были свои разработки и мы сохранили свой научный потенциал.

– Выходит, что российская наука и химпром могут импортозаместить рынок катализаторов?

– В принципе да. В России есть технологии, где до сих пор основные катализаторы – российские. Так, наш институт обеспечил ими компанию «Сибур». «Роснефть», «Газпромнефть», «Газпром» – все они широко используют отечественные катализаторы. Но есть и производства, которые появились уже после развала Союза, где импорт катализаторов доходит до 100%. Например, катализаторы для производства полимеров – полиэтилена и полипропилена – сплошь заграничные.

В советские годы эти катализаторы успешно выпускались на наших заводах. В 1990-х годах наши катализаторы были лицензированы в Западной Европе, после чего до середины 2010-х значительную часть пропилена Старый Свет выпускал на наших катализаторах. При этом сама Россия перешла на импортные.

Сегодня мы наблюдаем парадокс: недавно российские катализаторы поставили на производство полимеров в Саудовской Аравии, а Россия по-прежнему закупает 100% аналогичных катализаторов в европейских странах. Но ситуация немного меняется. Сейчас в Томске идет подготовка строительства завода по производству катализаторов для выпуска полимеров. Там используется полностью отечественная технология. Но, к сожалению, пока этому проекту не хватает финансирования.

– Под вашим руководством ведутся работы по получению топлива из растительного сырья: микроводорослей, растительных масел, древесины, рисовой шелухи. Расскажите об этом подробнее.

– Есть сырье, которое мы буквально выбрасываем на помойку, а могли бы перерабатывать. Только в Краснодарском крае рисовой шелухи ежегодно образуется свыше сотни тыс. т, а в странах Юго-Восточной Азии – более 10 млн т. Считаю, что химики должны научиться перерабатывать это «богатство» в полезные вещества – например, в сорбенты, а в перспективе – и в топливо. Делать это можно с помощью обработки в каталитических реакторах, созданных в нашем институте.

– Какой вы видите энергетику будущего?

– Все зависит от того, насколько вперед мы заглядываем. Если говорить о горизонте 20-30 лет, я думаю, мы никуда не уйдем от доминирующего использования нефти, газа, угля. Пока альтернативная энергетика все еще дорога. Хотя, например, в 1970-е годы  солнечные батареи считались крайне неэффективными: чтобы их использование стало выгодным, необходимо было снизить их стоимость в тысячу раз. С конца 1970-х годов до наших дней промышленность сделала шаг вперед, и теперь солнечные батареи питают даже светофоры в Петербурге.

– Мы недавно писали о перспективах водородной энергетики, она входит в круг ваших научных интересов?

– Безусловно, ведь водород нужно из чего-то получить. Обычно – из углеводородов, но хотелось бы из воды. У нас возникла идея: добыть водород из воды посредством вышеупомянутого искусственного фотосинтеза. Можно взять и существующую солнечную батарею, сделав с ее помощью электролиз воды. В итоге тоже получится водород и кислород.

Возможно, через 15-20 лет искусственный фотосинтез станет реальностью, как и солнечные батареи, и будет применяться для получения водорода. Это даст толчок развитию космических систем. Кстати, катализ можно очень эффективно использовать и для преобразования ядерной энергии. Однако востребованность новых технологий зависит от воли государства.

– Вы указали вектор перспективных исследований, но можете ли перечислить конкретные разработки, которыми мы скоро воспользуемся в обычной жизни?

– Приведу два примера. Первый: мы установили в автомобиль небольшой каталитический процессор для преобразования части топлива в смесь водорода и угарного газа. Такой подход позволяет без специальных систем очистки исключить токсичность выхлопов. Кроме того, неожиданно для нас он позволил экономить до 30% топлива при езде по городу. То есть мы добились того же эффекта, что и гибридные авто и электромобили.

Второй пример: наш институт разработал особые котельные, которые работают совсем на других принципах, нежели традиционные. Они не дымят, даже если топятся углем. Эффективность использования топлива в них в несколько раз выше, чем в традиционных. Сейчас в Сибири и на Дальнем Востоке работает пять инновационных котельных.

– Чувствуете ли вы поддержку государства в своих начинаниях?

– Пока помощь государства в области нетрадиционной энергетики мизерная. Тому есть простая причина: Россия имеет в достаточном количестве традиционные энергоресурсы. Пока, так сказать, жареный петух нас не клюнул. И к экологии в нашей стране относятся без особого трепета, разве что в больших городах.

– Вы не только ученый, но и университетский профессор. Радуют ли вас студенты тягой к исследованиям?

– За последние годы студенты изменились, потому что резко упал уровень подготовки детей в школе. Ребята хуже знают математику, физику, химию; в университете приходится их подтягивать. Но, как и в советские годы, сейчас около 10% ребят подготовлены превосходно.

Если мы хотим, чтобы молодежь осталась в науке, эти ребята должны чувствовать себя причастными к решению интересных и важных задач. В нашем университете подготовка нестандартная: три года идет общеуниверситетская программа, потом ребята два-три года работают в лабораториях академических институтов. Получив достойную зарплату, ребята там и остаются.

– За счет чего вам удается материально заинтересовать молодежь?

– Экономический механизм таков: нужная работа или очень хорошие фундаментальные исследования всегда имеют дополнительное финансирование. И эти деньги просто должны доходить до молодежи. Необходимо помочь молодым ученым с жильем. В нашем институте этот вопрос в значительной мере решен: два года назад все наши молодые сотрудники получили квартиры. Сейчас реализуется второй этап программы обеспечения научной молодежи жильем.

Наш институт – один из самых крупных химических институтов России. При этом из 440 научных сотрудников почти половина – в возрасте до 39 лет. Каждый год у нас работают около 80 студентов-дипломников и от 50 до 70 аспирантов. И мы всегда рады новым лицам, в том числе из Петербурга.

Подготовила Галина Назарова

Как мы знаем, в числе первоочередных задач, поставленных перед российской наукой, поиск решений для проблем освоения Арктики. Разумеется, ученые не могли не обойти стороной задачу электроснабжения этих труднодоступных мест.

На прошедшем в июне «Технопроме» свои разработки на сей счет предложил НИЦ «Курчатовский институт», который в последнее время уделяет пристальное внимание задачам интенсификации освоения природных богатств Арктической зоны и Дальнего Востока нашей страны. Понятно, что решение этих задач невозможно без создания соответствующей энергетической инфраструктуры широкого диапазона генерируемых мощностей.

В нашем сознании «Курчатовский институт» тесно ассоциируется с ядерной энергетикой.  И надо сказать, что в свое время вопросы электроснабжения отдаленных северных территорий предполагалось решать именно за счет ядерных энергетических установок небольшой мощности (например, мобильная ядерная установка на подводной лодке специально разрабатывалась для порта Тикси). Однако одними ядерными реакторами здесь ограничиться невозможно, поскольку в реальной практике очень сильно востребованы более компактные, мобильные и не столь мощные энергетические установки (иногда – до 20 кВт и ниже). Ядерный реактор, как мы понимаем, таких параметров обеспечить не может.

Как заметил по этому поводу представитель «Курчатовского института» Дмитрий Мельник:

«Потребители обычно разбросаны на обширных территориях – вдали от стационарных городских и поселковых источников энергии, а прокладка для них сетей электроснабжения не представляется экономически целесообразной».

В чем представляется выход? Специалисты нашли его в использовании энергоустановок на основе возобновляемых источников энергии (ВИЭ). Результатом работ, опирающихся на научно-технические заделы и кооперацию с индустриальными партнерами, стало создание целого ряда автономных гибридных солнечных и ветроэлектрических энергоустановок промышленно-бытового назначения.

Использование принципиально разных возобновляемых источников энергии – солнца и ветра – позволило значительно повысить надежность обеспечения объектов электроэнергией, – утверждает Дмитрий Мельник. По его словам, диапазон рабочих температур составляет от минус 50° С до плюс 50° С. При этом важно  подчеркнуть, что в составе указанных энергетических систем используются комплектующие только отечественных производителей. Транспортировка этих энергоустановок к месту окончательного монтажа и эксплуатации может осуществляться на вертолете Ми-8.

Круг потенциальных потребителей подобных систем весьма широк – это и электропитание аппаратуры навигационных маяков и буёв, электропитание появляющихся на Севере и Дальнем Востоке многочисленных станций сотовой и радиорелейной связи, десятков локальных систем радио и телевизионного вещания,  электропитание  аппаратуры  аэродромных  служб  и  наземных метеостанций и т.д.

Правда, несмотря на очевидные преимущества ВИЭ, для обеспечения электричеством достаточно крупных объектов приходится использовать дополнительные генерирующие мощности, работающие на традиционном углеводородном топливе.

«Наши энергоустановки, – говорит Дмитрий Мельник, – могут иметь в своем составе недорогие резервные электрогенераторы с двигателями внутреннего сгорания, использующими углеводородное топливо.

Поэтому, с одной стороны, они могут не зависеть от неравномерностей поступления солнечной и ветровой энергии, а с другой – оказывают на окружающую среду минимальное вредное с точки зрения экологии воздействие. Также мы ведём активные проработки относительно применения для аналогичных целей топливных элементов на спиртах, сжиженном и природном газе».

Тем не менее, чтобы всё-таки уйти от использования традиционных двигателей внутреннего сгорания (требующих, в том числе, и частого технического обслуживания), в настоящее время специалистами Центра ведутся активные проработки их замены на альтернативные источники электроэнергии – топливные элементы (ТЭ), использующие принципы прямого преобразования химической энергии в электрическую с помощью протонно-обменных мембран. При этом планируется применять в качестве исходного источника энергии не чистый водород, а более доступные и удобные в эксплуатации метиловый или этиловый спирты, а также сжиженный газ – пропан. «В большинстве случаев топливом для низкотемпературных топливных элементов является водород, однако на практике для наших энергоустановок целесообразно использовать спирты – метанол или этанол. Так, спирты легко хранить и транспортировать в обычной таре, при этом отсутствуют характерные для водорода утечки при их хранении», – уточнил Дмитрий Мельник. Он напомнил, что в настоящее время уже хорошо известны как опытные, так и серийно выпускаемые за рубежом  топливные элементы, использующие спирты и пропан. Поэтому сейчас в Центре пытаются спроектировать и создать аналогичные опытные образцы для использования их в упомянутых энергосистемах для покрытия энергодефицита в период «полярной ночи».

По словам Дмитрия Мельника, энергоустановки  на  основе  топливных  элементов  характеризуются экологической безопасностью и более высокой эффективностью по сравнению с традиционными дизельными и бензиновыми генераторами (см. график).

Данные разработки «Курчатовского института», на мой взгляд, имеют значение не только для Арктики. По большому счету, они наглядно демонстрируют возможности альтернативной энергетики как таковой. Особенно важно, что тем самым разрушается вредный и въевшийся в наши головы стереотип, будто энергоустановки на основе ВИЭ могут эффективно работать только в благоприятных природно-климатических условиях. Полагаю, что Арктика способна дать альтернативной энергетике «проверку на прочность».

Не будем сейчас загадывать, как далеко пойдет наше государство в освоении северных территорий. С чисто научно-технической точки зрения ситуация с подобными энергосистемами может рассматриваться намного шире. Даже если «арктическая программа» по каким-то причинам будет свернута, у Центра в любом случае останется неплохой шанс осуществить успешную коммерциализацию своих разработок. Причем – в мировом масштабе.

Олег Носков

Три года назад была объявлена реформа трех академий. Представляя реформу РАН, министр Дмитрий Ливанов обещал, что ученые, работающие в академических институтах, не почувствуют реформы Академии.

«Важно дать возможность ученым заниматься прежде всего наукой и исследованиями и избавить их от несвойственных функций управления имуществом и коммунальным хозяйством», — отмечал Д. Медведев 27 июня 2013 года.

Одной из задач реформы было отделить экспертную функцию РАН от функции управления и финансирования научными исследованиями. По версии авторов реформы, три академии объединились для того, чтобы более активно развивать междисциплинарные исследования.

Мы обратились к членам Клуба 1 июля с просьбой ответить на несколько вопросов редакции. Публикуем поступившие ответы.

Аскольд Иванчик, докт. ист. наук, чл.-кор. РАН, гл. науч. сотр. Института всеобщей истории РАН, член совета РГНФ, зам. председателя Совета по науке при Минобрнауки:

— Хотелось бы узнать, как Вы оцениваете главные итоги реформы, были ли достигнуты ее основные цели? Каковы ее позитивные результаты (if any) и негативные?

— Собственно, главным результатом реформы было вовсе не разделение функций управления наукой (самими исследованиями и их материальным обеспечением) между учеными и чиновниками, что провозглашалось первоначально, а полное подчинение ученых чиновникам. Потом было некоторое, довольно робкое, обратное движение, но по сути ситуация прежняя: научными институтами полностью руководит бюрократическая структура ФАНО, у которого в руках все рычаги воздействия на них.

У РАН возможностей влияния на то, что происходит в институтах, очень немного. Разве что при выборах нового директора. То, что предлагает ФАНО (например, укрупнение институтов), соответствует бюрократической логике, но противоречит интересам науки. То же можно сказать и об объединении трех академий — никакого роста междисциплинарности не произошло.

Вообще говоря, для того чтобы междисциплинарные исследования служили интересам науки, они должны возникать естественным путем, в результате собственных нужд развития науки. Требовать междисциплинарности, насаждать ее административным путем бессмысленно — неизбежно получится имитация. Что мы зачастую и наблюдаем. Так что никаких позитивных результатов именно этой реформы я не вижу — что вовсе не означает, что не нужны никакие реформы. Но вообще, по-моему, так долго продолжаться не может.

Созданная в результате нынешней реформы конструкция управления наукой слишком неэффективная и неустойчивая; мне кажется, что долго она не простоит. А значит, о конце реформ и их итогах говорить рано. Они продолжатся; беда только в том, что есть все основания опасаться, что после них мы нынешнюю ситуацию и ФАНО будем вспоминать с ностальгией.

— В чем Вы видите смысл и возможности дальнейшей деятельности Клуба 1 июля?

— Как я сказал, реформы науки в России, по-видимому, совсем не кончились, и проводиться они будут, скорее всего, теми же реформаторами — они ведь по-прежнему у власти и их отношение и к РАН, и к российской науке не изменилось. Это значит, что необходимость в защите науки и ученых от этих реформ по-прежнему существует и, возможно, довольно скоро возрастет.

Клуб 1 июля такой опыт имеет, он состоит из очень разных по своим взглядам, но независимых и способных к солидарным действиям людей. Он мог бы служить центром кристаллизации для тех — и внутри Академии, и за ее пределами, — кто разделяет наше беспокойство и существующей ситуацией, и ее возможным развитием и не готов пассивно подчиняться всему, что сделает начальство.

— Чего Вы ждете от выборов в Академию наук?

— Пока выводы делать рано, можно прокомментировать только распределение вакансий. В этом отношении я, честно говоря, ожидал иного от этих выборов, которые проводятся впервые после пятилетнего перерыва. На мой взгляд, одна из важных проблем Академии как научного общества (если хотите, клуба) в данный момент — дисбаланс между отделениями. Механическое присоединение Академии медицинских наук и Сельскохозяйственной академии привело к невиданному перекосу: появились огромные отделения, которые гораздо больше, чем отделения прежней академии.

Ситуацию можно было бы постепенно выправить, если бы эти отделения при выборах получали относительно меньше вакансий, чем традиционные: доля их членов в составе академии могла бы постепенно приблизиться к более разумным цифрам. Этого, однако, не произошло — и медики, и аграрии получили очень много вакансий. А в других отделениях (в нашем, например) их не намного больше, а то и меньше, чем при обычных выборах прошлых лет.

— Над какой научной задачей Вы сейчас работаете? Чем Вы сейчас вдохновлены?

— Мое основное занятие в данный момент и, видимо, в ближайшие годы — издание и изучение надписей на греческом и латинском языках, происходящих из двух регионов — Северное Причерноморье (российское и украинское побережья Черного моря) и центральная Турция, древняя Фригия, где я в последние восемь лет вел полевые исследования. Многие из этих надписей никогда не издавались и, соответственно, неизвестны научному сообществу, а они содержат огромное количество ценной и новой информации по самым разным проблемам истории и культуры античного общества. Вообще, на мой взгляд, публикация новых источников — это главное и самое интересное в работе историка. Этим я и стараюсь заниматься.

Игорь Волович, зав. отделом математической физики МИАН, чл.-кор. РАН:

— Хотелось бы узнать, как Вы оцениваете главные итоги реформы, были ли достигнуты ее основные цели? Каковы ее позитивные результаты (if any) и негативные?

— О целях реформы говорить затруднительно, поскольку они не были точно сформулированы. Остается только строить предположения. Высказывались самые разные подозрения, включая ликвидацию академических институтов и «научного сословия» как класса.

Проблема с реформой РАН — это часть более широкой проблемы повышения качества государственного управления и планирования. После открытого обсуждения следовало бы поставить перед РАН конкретные цели на определенный период времени, допускающие возможность проверки их достижения. Вместо этого имеем набор сумбурных законов и распоряжений.

Реформа изначально выглядела как каприз чиновников, пользующихся своей безнаказанностью. Полезно было бы ввести систему материальной ответственности чиновников за последствия принимаемых (или не принимаемых) ими решений.

По моему мнению, реформа была неудачной. Передача управления научными институтами от РАН к ФАНО не способствовала развитию науки в стране. Принцип «двух ключей» работать не может, поскольку по нынешнему закону институты подведомственны ФАНО, включая, естественно, и научную работу. ФАНО просто обязано не только управлять имуществом и коммунальным хозяйством, но и руководить наукой. Если же говорить о конкретных недостатках, то можно упомянуть возросший оборот бюрократических документов, ухудшение положения с аспирантурой и поликлиникой.

Было бы желательно найти такие юридические формулировки, чтобы ФАНО (или его аналог) вместе с институтами были переданы в ведение РАН. Важнейшим достоинством РАН является система самоорганизации, т. е. выборы. При этом РАН тоже нуждается в реформировании, в частности, мне кажется, должна быть увеличена и закреплена в Уставе роль научных работников, не являющихся членами РАН.

Из положительных примеров деятельности в области организации науки я бы отметил работу Российского научного фонда (РНФ). Насколько мне известно, работа РНФ организована эффективно, поддерживаются научные группы, работающие на высоком уровне. Конечно, таких групп, по-видимому, больше, чем имеет возможность поддержать РНФ в настоящее время.

— Над какой научной задачей Вы сейчас работаете?

— Я работаю в области математической физики, которая занимается разработкой математических методов, пригодных для описания физических процессов. Математическая физика, восходящая к работам Ньютона по уравнениям механики, в настоящее время составляет основу естественных наук. Одна из конкретных проблем, которой занимаюсь в последние годы, касается проблемы необратимости времени.

Как всем известно, время необратимо течет из прошлого в будущее, мы стареем, а не молодеем, энтропия не убывает. Проблема для математического описания здесь в том, что уравнения Ньютона (или Шрёдингера, в квантовой механике) для отдельных частиц, из которых состоит любой предмет, обратимы во времени. Вопрос о том, как согласовать между собой обратимые уравнения для частиц и необратимые уравнения для макроскопических тел, и называется проблемой необратимости.

Этой проблемой занимались и продолжают заниматься многие исследователи, включая Больцмана, Пуанкаре, Боголюбова, Ландау и др. Однако удовлетворительного решения, приемлемого для большинства научного сообщества, получено не было. В частности, не решает проблему так называемое крупноструктурное усреднение.

В отделе математической физики Математического института им. В. А. Стеклова РАН мы разрабатываем подход к проблеме необратимости, основанный на предположении, что сами исходные уравнения Ньютона (или Шрёдингера) модифицируются путем введения дополнительных стохастических слагаемых, нарушающих симметрию относительно обращения времени уже на микроскопическом уровне.

Другой аспект этой проблематики мы исследуем в контексте теории открытых квантовых систем. В частности, для объяснения достаточно долгого сохранения свойства квантовой когерентности при фотосинтезе при комнатных температурах при наличии флуктуирующего окружения, для редукции декогерентности в квантовых компьютерах и решения парадокса потери информации в черных дырах.

Эти математические методы исследования достаточно близких к практике проблем возникли из рассмотрения фундаментального вопроса о математических моделях пространства-времени. Стандартная современная модель пространства-времени как гладкого Лоренцева многообразия, восходящая к Ньютону и Эйнштейну, использует обычный математический анализ, основанный на понятии вещественного числа, т.е. бесконечной десятичной дроби.

Однако бесконечная дробь не может быть наблюдаемой, в лучшем случае можно говорить о наблюдаемости рациональных чисел с некоторой погрешностью. Это замечание и другие соображения приводят к использованию для построения физических моделей так называемых р-адических чисел и ультраметрического анализа. Этот новый математический аппарат уже получил некоторые полезные применения, в том числе в биологии.

Виктор Васильев, академик РАН, профессор факультета математики НИУ-ВШЭ, гл. науч. сотр. МИАН:

— Хотелось бы узнать, как Вы оцениваете главные итоги реформы, были ли достигнуты ее основные цели? Каковы ее позитивные результаты (if any) и негативные?

— Как ни охота поплакаться, должен признать, что лично я пока что не пострадал от происходящего, — возможно, потому, что начальство нашего института нас, научных сотрудников, хорошо прикрывает, а после выигрыша институтом гранта РНФ материальное положение даже улучшилось (не знаю, надолго ли). По рассказам знакомых из других институтов, там ситуация хуже, иногда намного, но давайте я буду говорить про свой собственный опыт. Ну да, бюрократии и формальностей стало больше, но пока терпимо. Из-за требований к числу публикаций в среднем содержательность их стала помельче, но зато возникает стимул записывать почти всё, что придумал, и кто может предсказать, что из этого окажется востребовано? Так что общие тенденции в экономике и политике пугают меня намного больше.

— В чем Вы видите смысл и возможности дальнейшей деятельности Клуба 1 июля?

— Отслеживать развитие событий, в случае необходимости предпринимать согласованные действия. Кроме того, это отличный опыт междисциплинарного общения. Я очень благодарен безымянным авторам пакостного пункта из первого варианта закона о реформе РАН, заставившего нас, членов клуба, найти друг друга в ситуации, гарантирующей дальнейшее взаимоуважение и взаимопонимание при всем разнообразии наших взглядов.

— Чего Вы ждете от выборов в Академию наук?

— В отношении нашего отделения (точнее, секции чистой математики) у меня много оптимизма, жду прихода множества молодых энергичных ученых. По-видимому, поменяется руководство отделения и произойдет оживление всевозможной его (отделения) деятельности. Хотя, конечно, всё зависит не только от нас, но и от окружающей обстановки, которую не берусь предсказывать.

— Над какой научной задачей Вы сейчас работаете? Чем Вы сейчас вдохновлены?

— Как раз сегодня я придумал скучный контрпример к теореме, которую пытался доказать всю последнюю неделю, так что сейчас я в миноре. Но так или иначе, у меня развиваются два проекта (один из них связан с теорией узлов, а другой — с перечислением возмущений сложных особенностей), а наступающие летние каникулы — лучшее время для работы.

Ефим Хазанов, докт. физ.-мат. наук, чл.-кор. РАН, зам. директора Института прикладной физики РАН, профессор Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского:

— Хотелось бы узнать, как Вы оцениваете главные итоги реформы, были ли достигнуты ее основные цели? Каковы ее позитивные результаты (if any) и негативные?

— Оценка итогов любой реформы — это сравнение поставленных целей с тем, что получилось на самом деле. Другими словами, оценка сильно зависит от целеполагания. Как Вы понимаете, РАН никаких целей «реформы» не ставила, поэтому вопрос этот нужно адресовать авторам «реформы», коих, впрочем, до сих пор днем с огнем…

Публично декларируемые цели — вроде избавить ученых от хозяйственных забот — не только не достигнуты, но и не видно никакой активности в этом направлении. Никто не может даже помыслить, чтобы сотрудники ФАНО решали (да хотя бы помогали решать) приводимую обычно в качестве примера проблему протекающей крыши. Слово «крыша» употребляю в прямом исконно русском смысле слова. Впрочем, заботы о крыше в переносном смысле этого слова от ФАНО тоже не видно.

О реальных целях авторов закона о РАН мы можем только догадываться, исходя из его содержания. Мои догадки такие: оскорбить ученых, поставив над ними непонимающее в науке начальство; инвентаризовать имущество РАН для последующего его использования в ненаучных целях; отстранить (руководство) РАН от управления институтами и, следовательно, фундаментальной наукой; создать постоянную нервозную атмосферу в научной среде, еще больше принизить престиж профессии ученого, тем самым демотивировав молодых и немолодых ученых продолжать научную карьеру в России.

Эти цели успешно достигнуты, несмотря на всё сопротивление научной общественности вообще и Клуба 1 июля в частности. Справедливости ради надо сказать, что достижению последней из перечисленных целей способствовало не только (и не столько) принятие закона о РАН, сколько целый ряд других действий руководства России.

Это если говорить про «реформу» вкратце, а подробнее замечательно написал академик Михаил Виссарионович Садовский (http://expert.ru/ural/2016/27/vremya-politkorrektnosti-zakonchilos/). Пользуясь случаем, подписываюсь под каждым его словом.

— В чем Вы видите смысл и возможности дальнейшей деятельности Клуба 1 июля?

— Прежде чем ответить, расскажу притчу-анекдот. Король обещал выдать принцессу замуж за того, кто угадает три его загадки. В случае хотя бы одной ошибки претенденту отрубали голову. Первый жених отгадал одну загадку, а вторую — нет. Король сказал: «Отрубить ему голову!» Второй жених отгадал две загадки, но третью, увы, нет. Король сказал: «Отрубить ему голову!» Третий жених отгадал все три загадки, все смотрят на короля, а король сказал: «Отрубить ему голову!» «А этому-то за что?!» — закричали люди. «За компанию!» — сказал король.

Смысл существования Клуба 1 июля сейчас вижу в сохранении компании, в надежде, что когда-нибудь времена сменятся (всё проходит) и будет много возможностей для нашей деятельности.

— Чего Вы ждете от выборов в Академию наук?

— Того же, что и от всех выборов: прохождения ярких и талантливых личностей. Есть несколько кандидатов, в фан-клуб которых я уже записался, за многих других буду просто болеть.

— Над какой научной задачей Вы сейчас работаете? Чем Вы сейчас вдохновлены?

— В последние годы мы значительно продвинулись в создании специальных лазеров для фотокатодов ускорителей электронов. На сегодняшний день у наших лазеров лучшие в мире параметры, и мы только в начале пути — мы видим, как совершенствовать лазер дальше. Наши лазеры работают на ускорителях в Дубне и за рубежом. Сейчас в наших планах создать ускоритель электронов в нашем институте. Разумеется, энергии электронов в нем будут весьма скромные, но за счет уникальных параметров лазерного излучения качество электронного пучка будет отличным. Это одна из наших задач на ближайшее время.

В Сибири постепенно набирает популярность вермикультура, то есть разведение дождевых червей с целью получения очень ценного для сельского хозяйства биогумуса. Мы уже писали о том, что в Новосибирской области к этому направлению проявляют интерес представители малого бизнеса. Однако нужно сказать, что интерес к вермикультуре давно уже проявляют и новосибирские ученые. Самое интересное, что в настоящее время постепенно налаживается взаимодействие по этой теме с представителями частных компаний. Правда, не в Новосибирске.

Как разъяснил ситуацию руководитель проекта «Экодом», сотрудник Института теплофизики СО РАН Игорь Огородников, ученые на протяжении нескольких лет освещают указанную проблематику, проводя соответствующие конференции. Проблема, как всегда, упирается в сложности с переводом имеющихся наработок в практику (даже несмотря на официальную организационную поддержку научных конференций со стороны государства). В то же время, отмечает Игорь Огородников, частники, связанные с агротематикой, теперь достаточно активно выискивают для себя научно обоснованные решения. И в определенном смысле представители науки и представители бизнеса движутся навстречу друг другу.

«Меня, – говорит Игорь Огородников, – эта проблема интересует с точки зрения восстановления плодородного слоя, половина которого просто изничтожена. Изучив проблему, мы начали искать восстановительные механизмы. Эта была первая задача. Вторая задача – как сделать так, чтобы этот механизм стал массовым?»

По мнению ученого, чтобы решить вторую задачу, необходимо просто подсмотреть, какие процессы уже идут в данном направлении. На его взгляд, садоводы-любители и владельцы домов-усадеб представляют ту среду, где как раз могут использоваться соответствующие научные наработки. В этом сегменте сосредоточено 60% населения, емкость рынка составляет полтриллиона рублей в год. Собственно говоря, благодаря их усилиям мы можем получить на выходе планомерное наращивание интегральной почвы, для чего, конечно же, необходимо популяризировать и распространять необходимые для этого технологии.

По словам Игоря Огородникова, он и его коллеги-ученые пригласили на одну из конференций тех представителей бизнеса, которым интересны наработки в области вермикультуры. Речь шла, уточнил он, не просто о компостных грядках. Речь шла о конкретном материальном продукте – о масштабах производства, тоннажах, о производственном цикле. Данное производство, по сути, ничем не отличается от организации любого нормального промышленного предприятия. Его отличие, например, от химического предприятия заключается, разве что, в применении органических методов.

«После конференции, – рассказывает Игорь Огородников, – было организовано деловое общение  между разработчиком технологии и потенциальным заказчиком из города Байкальска, занятым в пищевой промышленности и сфере обслуживания». Дело в том, что владельцы пекарен, столовых и ресторанов вынуждены как-то утилизировать органические пищевые отходы. Обычно их приходится выбрасывать, смешивая с другими отходами. Причем, за это приходится платить. Схема известная и почти никем, к сожалению, не пересматривается.

Но можно пойти другим путем: вычленять органическую компоненту, и на ее основе создать такой объект по переработке органики.

«Мне удалось убедить представителей бизнеса в возможности применения такой технологии. В результате ими было закуплено всё необходимое, включая червей. И надо сказать, что с задачей они справились. Причем, консультации были минимальны», – отметил Игорь Огородников. По его словам, цикл переработки отходов составляет у них примерно девять суток. И можно сказать, что работа уже вышла на нормальный уровень.

А теперь самое важное. Точно такую же технологию Игорь Огородников предлагает для мэрии Новосибирска. Фактически, речь идет о реализации пилотного проекта по утилизации органики прямо в центре города. Суть предложения заключается в следующем: создать небольшую систему переработки пищевых отходов, остающихся в столовой мэрии. Плюс к этому – собрать дополнительные отходы с трех-четырех близлежащих кафе и ресторанов. Для работы установки нужно будет дополнительно привозить песок и забирать плохую землю, которая регулярно сгребается с газонов благоустроителями. Сама установка представляет собой набор ящиков или  стеллажей, заполненных специальной смесью. Принципиальной особенностью здесь является измельчение смеси – чем мельче измельчить, тем лучше, тем быстрее пойдет процесс.

Объект, считает Игорь Городников, желательно поставить на видном месте, чтобы любой горожанин мог не просто наблюдать за реализацией проекта, но и составить о нем адекватное представление. «Каждый из нас, – утверждает ученый, – сможет лично убедиться, что этот объект не издает никакого неприятного запаха, что он гораздо лучше, чем знакомые нам мусорные ящики, стоящие возле столовых и ресторанов». Особенность технологии заключается в том, что в смесь вносятся специальные микроорганизмы, успевающие начать переработку органики еще до того, как за работу берутся гнилостные бактерии. Поэтому запаха на самом деле нет никакого.

Мало того, рядом с таким «червятником» можно даже сделать розарий. Это нужно для того, считает Игорь Огородников, чтобы подобные установки вызывали у горожан положительные ассоциации.

«Здесь  должно быть красивое место, куда можно прийти отдохнуть, попить кофе. То есть червятник будет находиться в окружении роз, причем переработанная органика пойдет потом туда же, на клумбы», – заметил он.

Ученый считает, что данная технология по сумме критериев соответствует уровню Шестого технологического уклада, о котором у нас теперь любят поговорить на самом верху. Даже в недавнем докладе президента Владимира Путина на Парижской конференции прозвучало слово «природоподобные технологии». Переработка органики с помощью дождевых червей как раз к ним и относится.

Как мы понимаем, у Новосибирска есть шанс продемонстрировать всей стране свой первый отчетливый шаг в сторону нового технологического уклада. Особых затрат здесь не предполагается, тогда как плюсы очевидны. Результаты, как мы понимаем, будут всецело зависеть от способностей чиновников мэрии идти в ногу со временем.

Олег Носков

Традиционная двадцать первая по счету Поволжская ассамблея Профсоюза работников РАН в этом году проходила в Переславле-Залесском на базе Института программных систем (ИПС) им. А.К. Айламазяна РАН. Знакомство с жизнью конкретных академических организаций – важная часть летних профсоюзных форумов. Это позволяет выявлять острые проблемы на местах, собирать и распространять опыт лучших и при необходимости корректировать направления своей работы.

Закошмарили!

И на этот раз общение было очень полезным. Участники форума познакомились с институтом и созданными им образовательными учреждениями - негосударственным вузом УГП им. А.К. Айламазяна и Международным детским компьютерным центром. Директор ИПС член-корреспондент РАН Сергей Абрамов рассказал о том, над чем работает НИИ, как живут и чего ждут от будущего его сотрудники.

Институт программных систем был создан в рамках концепции “асимметричного эффективного ответа” на американскую программу СОИ (так называемые “Звездные войны”). Для этой цели в начале 1980-х годов правительство открыло около десятка НИИ по разным направлениям фундаментальных исследований. ИПС поручили развивать высокопроизводительные вычисления, искусственный интеллект и информационные технологии (операционные системы, языки программирования, базы данных).

Пока институт строился, в стране многое поменялось. Про угрозу звездных войн позабыли, ее заслонили внутренние проблемы. Благодаря традиции, заложенной первым директором профессором Альфредом Айламазяном, - доводить фундаментальные исследования до результата, который можно внедрить в практику, - ИПС с минимальными потерями пережил перестройку и начал двигаться вперед. Сегодня по большинству развиваемых направлений он работает на мировом уровне.

Однако этот НИИ – успешный, активно занимающийся прикладными исследованиями, не испытывающий кадрового голода (60% сотрудников моложе 36 лет), как и многие другие академические организации, столкнулся в последнее время с серьезными проблемами. Первая – постоянное уменьшение базового финансирования и падение внебюджетных поступлений в связи с экономическим кризисом в стране. Сегодня объем “внебюджетки” здесь сопоставим с базовым финансированием. Такому соотношению могут позавидовать многие НИИ, но в прежние годы оно доходило и до 3:1. Институт имеет сложную инженерную инфраструктуру, содержать которую становится все труднее. Научные подразделения и многие службы уже переведены на четырехдневную рабочую неделю, начался отток кадров, отметил Сергей Абрамов.

Он обратил внимание собравшихся и на ужесточение “государственного рэкета”.

- Бизнес вроде бы стали меньше кошмарить, переключились на бюджетные организации, с которыми расправляться гораздо проще, - заявил директор. - За полгода у нас прошло пять плановых проверок, еще несколько внеплановых, постоянно поступают разные запросы. Требования контролирующих органов – часто просто безумные, штрафы – многомиллионные.

Раньше институт поддерживал образовательную цепочку – от детского сада и профильных классов школы до университета, аспирантуры и докторантуры. Теперь детсад “Почемучка” с бассейном и компьютерными классами закрыт, университет переживает не лучшие времена (у него по формальным причинам приостановлена аккредитация), заявка ИПС РАН на докторский диссертационный совет пылится в недрах ВАК.

- Живое дело заменено параметрами и отчетами, настала эпоха торжества бумажки над здравым смыслом, - резюмировал С. Абрамов. - Раньше я считал, что ученые ко всему могут приспособиться. Но оказалось, что терпение людей не бесконечно. Молодые сотрудники говорят: мы исследователи, разработчики, вся эта борьба за “Хирши” нам поперек горла. И уходят.

Мрачный прогноз

Темы постоянно снижающегося бюджетного финансирования и растущей формализации научно-образовательной сферы изначально были выбраны для обсуждения на профсоюзном форуме. Ситуация в ИПС РАН показала, что болевые точки академического сообщества были определены правильно.

Вопрос о том, как противостоять негативным процессам, которые уже в ближайшее время могут парализовать работу институтов и запустить массовые сокращения, подробно рассмотрел в своем докладе председатель профсоюза Виктор Калинушкин (на снимке слева). Он заявил, что хроническое недофинансирование фундаментальной науки - ключевая проблема на данный момент. По сравнению с ней отходят на задний план такие раздражающие ученых изобретения чиновников, как реструктуризация, оценка институтов и даже нормирование труда.

Лидер профсоюза дает мрачный прогноз. Уже в этом году ФАНО недофинансировано на 10% (секвестр пока не объявлен, но деньги ФАНО уже недополучило). Велика вероятность, что финансирование следующего года снова будет уменьшено - как минимум, на 5%. Реально с учетом инфляции, падения курса рубля и сквестра-2016 это выльется в 20-30% по отношению к 2015 году. Дополнительной поддержки ждать неоткуда. Целевое финансирование на выполнение Указа Президента РФ о повышении зарплат ученым резко снижено. Внебюджетные поступления падают, и вряд ли стоит ожидать, что в нынешних условиях финансирование исследований увеличит частный бизнес.

- Сейчас ситуация в институтах напряженная, а скоро она станет просто катастрофической, - заявил Виктор Калинушкин. – Резервы у всех заканчиваются, подбирается последнее, во многих научных организациях сотрудников уже вынуждают переходить на неполные ставки. Можно сказать, что по уровню финансирования академическая наука скатывается к 1990-м годам. Однако в те времена организациям многое позволялось в части распоряжения средствами и не выдвигалось серьезных требований к результатам. Теперь же все аспекты хозяйственной деятельности жестко регламентированы, к тому же введены количественные критерии оценки эффективности. Более того, директора обязаны выполнять требования по увеличению зарплат ученым.

Можно ли предотвратить катастрофу? Только если удастся убедить власть не урезать финансирование фундаментальных исследований, уверены в профсоюзе. Для этого необходимо во весь голос заявить, что дальнейшее снижение финансирования будет означать развал российской науки. Профсоюз будет призывать на борьбу и партнеров - Академию наук, ФАНО, директорский корпус, общественные организации ученых, а также политические партии, которые активизируют свою работу в предвыборный период.

Кстати, вопросы взаимодействия с партнерскими структурами поднимались и в ходе обсуждения докладов председателя Совета молодых ученых РАН Андрея Котельникова и начальника Управления молодежных программ РФФИ Ирины Журбиной. Было отмечено, что ученые не осознают масштаба бедствия и довольно вяло реагируют на ухудшение положения в научной сфере.

В борьбе за консенсус

В работе Поволжской ассамблеи приняла участие большая делегация ФАНО, которую возглавлял заместитель руководителя федерального агентства Александр Степанов (на снимке справа). Предваряя выступления коллег, он отметил, что между ФАНО и Профсоюзом работников РАН сложились партнерские отношения, укреплению и развитию которых будет способствовать заключенное на пятилетний срок Межотраслевое соглашение. По словам представителя ФАНО, руководство агентства отдает должное умению профсоюза настойчиво и одновременно тактично отстаивать свое мнение по всем вопросам, касающимся защиты прав и интересов работающих.

Сотрудники федерального агентства рассказали о деятельности Научно-координационного совета ФАНО, системе оплаты труда в подведомственных учреждениях, реализации научными структурами программ высшего образования, формировании кадрового резерва институтов, жилищных программах, медицинском и санаторно-курортном обслуживании работников академических НИИ.

Представители профсоюза входят в состав рабочих групп ФАНО, занимающихся решением многих перечисленных вопросов. Однако, оценивая уровень социального партнерства профсоюза и ФАНО в данных направлениях и качество выполнения Межотраслевого соглашения, заместитель председателя профсоюза Вячеслав Вдовин обозначил немало позиций, по которым профсоюзу и агентству еще только предстоит наладить взаимодействие. Это касается сферы охраны труда, поддержки ведомственной социальной структуры, организации культурно-массовых и спортивных мероприятий. 

Участники форума обсудили проекты концепции готовящегося закона о науке и Стратегии научно-технологического развития. Представители профсоюза, участвующие в работе над этими документами, отмечали, что их мнение зачастую не учитывается, а общественные обсуждения проводятся, похоже, только для галочки.

На круглых столах ассамблеи вырабатывались подходы к решению таких входящих в сферу интересов профсоюза вопросов, как нормирование труда в академических организациях, подготовка новых профессиональных стандартов, разработка типовых форм эффективных контрактов и требований для конкурсов на должности научных сотрудников и аттестаций ученых.

Виктор Калинушкин, входящий в рабочую группу ФАНО, которая занимается подготовкой документов по нормированию, подвел первые итоги. По его словам, стоимость нормо-часа, рассчитанного по предложенной агентством методике, оказалась завышенной. Это связано с тем, что при ее определении учитываются внебюджетные поступления. В итоге в большинстве институтов, особенно тех, которые получают заметные средства от фондов, государственных и частных заказчиков, оплачиваемое из бюджета время работы должно быть сокращено примерно на 30-40%. Это значит, что более трети людей необходимо будет увольнять или переводить на внебюджетные ставки.

Выполнение законодательного требования - определять объем финансирования государственного задания на основании нормативных затрат на проведение исследований - не должно парализовать работу институтов, заявил председатель профсоюза. Он считает, что совсем не учитывать внебюджетную составляющую в нормо-часе нельзя (поскольку невозможно доказать, что все работы по грантам, программам, договорам выполняются в неслужебное время), но долю этой компоненты необходимо снизить. Профсоюз предложил ФАНО, во-первых, применить другой способ расчетов, во-вторых, дать институтам возможность варьировать “цену” нормо-часа.

- Эти мысли встретили понимание, - сообщил Виктор Калинушкин. - Руководство федерального агентства не заинтересовано в падении публикационной активности и развале институтов, что станет непременным следствием массовых сокращений.

При этом вместе с Комиссией общественного контроля в сфере науки и другими партнерами профсоюз будет доказывать пагубность самой идеи нормировать труд ученых.

Надежда Волчкова

Фото Николая Андрюшова