Глава комитета Госдумы по науке, врач, дважды академик - Российской академии наук и Академии медицинских наук, Валерий Черешнев - один из тех немногих депутатов, кто голосовал против пресловутого закона о реформе РАН. И тех, видимо, ещё более редких людей, кто этот закон прочитал от корки до корки со всеми поправками. "Фонтанке" он объяснил, почему учёные приняли реформу в штыки, и рассказал, почему не верит в светлое послереформенное будущее науки.

Закон принят - теперь его начали читать

- В тот день, когда был принят закон, только что проголосовавшие депутаты не могли сформулировать его положения. В Думе прочесть-то успели закон перед голосованием?

- Он так написан, что разобраться непросто. Например, в нём сказано, что ряд статей не распространяется на Уральское, Сибирское и Дальневосточное отделения РАН. И это так сформулировано, что люди думают, будто в региональных отделениях сохраняются институты. На самом деле сохраняются просто юридические лица. А институты оттуда точно так же забирают в агентство.

- И что тогда остаётся в региональных отделениях - юридических лицах?

- Президиумы. В президиумах есть управления по строительству, по планированию, финансово-экономическое и так далее, которые работали с институтами.

- А без институтов они с чем работать будут?

- В этом-то и вопрос! Если институты отпадают, то для чего президиумы? Вот мы обсуждали, какой будет судьба Петербургского научного центра РАН, можно ли его сохранить на правах отделения. В нём работает порядка сотни человек, может, больше. Что они будут делать без институтов? Значит, этот аппарат тоже исчезает. Или остаётся очень маленьким - два зама и бухгалтер.

- Выходит, что идея Смольного объединить петербургские институты в региональное отделение бессмысленна с точки зрения сохранения этих институтов?

- Я же вам говорю: люди просто не разобрались до конца. Закон принят - теперь его начали читать. А мы-то всё это видели ещё во время обсуждения. И пытались предупредить.

- Чем так уж плох этот закон?

- Самое плохое, что Академия наук, лишённая институтов, превращается в общественную организацию, в клуб учёных. В ней остаются президиум и общее собрание - члены Академии наук. При этом общее собрание увеличивается почти в 2 раза за счёт присоединения медицинской и сельскохозяйственной академий. Это в сумме две с половиной тысячи человек. Их даже посадить где-то на общем собрании - проблема.

- А для чего их нужно собирать и рассаживать? Общее собрание что-то решает, у академиков есть какие-то полномочия?

- Академическое собрание в нашей стране всегда было наделено большими полномочиями в плане развития страны. Экономическое развитие - отделение экономики, прорывные современные технологии - отделение физики, химии, физиологии и так далее. Раньше без мнения академиков не принималось ни одного решения в стране. Даже Госкомитет по науке и технике возглавлял академик.

- В последние годы как академия участвовала в принятии решений?

- В последние годы она выполняла какие-то отдельные поручения правительства - прорецензировать какой-то план, посмотреть программу развития, но с каждым годом всё меньше. Сейчас всё делает Высшая школа экономики, есть ряд институтов при правительстве, которые всем этим занимаются. И к РАН обращаются всё меньше и меньше.

- Получается, что в том виде, в каком Академия наук существовала до сих пор, она стала не нужна? Как чемодан без ручки: нести тяжело, бросить жалко.

- В какой-то мере - да. И мы тоже говорим, что реформа нужна. Но что сделало государство? Сначала оно уничтожило прикладные институты: их было 6 тысяч - осталась тысяча. Академия - это фундаментальная наука. Кому она передавала свои разработки? Прикладным институтам, а они передавали производству. Прикладные институты относились к отраслевым министерствам, эти министерства перестали существовать. Институтам сказали: выживайте сами. Они сократили сотрудников на 90 процентов, сдали в аренду здания. И не стало вот этого практического инновационного пояса. А теперь нас спрашивают: где всё новое? где результаты работы? Поэтому академия и говорит: мы не хотим играть с государством в азартные игры.

- Почему такая форма существования, как академический институт, не распространена на Западе? Может быть, настало время для реформы и у нас?

- Российская академия наук была создана 290 лет назад в неграмотной стране. Во Франции к тому времени уже 100 лет работали институты, учёные ездили в экспедиции, карты были географические. А у нас про свою страну ничего не знали. Когда Ломоносов был в Марбурге, его больше всего поразило, что на второй год его пребывания там университет отмечал 200-летие. А в России было 2 учреждения: Спасские школы в Москве и Могилянская академия в Киеве. И в них было одно богословие. Они давали церковное образование, а светского как такового не было. В 1730 году Ломоносов вернулся в Петербург, уже 6 лет университет существовал, а там - всего 5 учеников, и все иностранцы. Некого учить было! И Пётр Первый 20 лет переписывался с Лейбницем - советовался, какую выбрать структуру для Академии наук.

- Та структура, которая существовала у нас до 1 октября, была придумана специально для России?

- Совершенно верно! Пригласили молодых иностранцев на хорошие оклады - по 1000 - 1500 рублей золотом, дали места, насытили аппаратурой, оплатили им книги - работайте и учите русский язык. Льготы были соответствующие, сразу на государственное финансирование брали. И они начали создавать образованную часть российского общества. И пошло. Как это можно было сделать иначе? Только государственным финансированием.

- Но прошло почти 300 лет. И в странах, на которые мы хотим равняться хотя бы в научном плане, конструкция совсем другая.

- Да, в Америке никто не скажет "академик Корнберг". Говорят - "профессор Корнберг". В Европе собираются общества иммунологов, микробиологов, на членские взносы они и живут, и журналы издают. Это общественные организации. А теперь и наша академия такой будет.

- Что здесь плохого, если результаты у американской или европейской науки, кажется, неплохие по сравнению с нашими?

- У них исторически наука развивалась в университетах. И всегда были сильные университеты. Можно назвать Общество Макса Планка в Германии - в него входит около ста научных институтов, Лондонское королевское общество имеет около 30 своих институтов. Можно назвать Национальные исследовательские лаборатории США. Вот они - по типу наших академических институтов, то есть ни к вузам не принадлежат, ни к кому, а существуют в основном для военных разработок. Но у нас с академии начали. И всё развитие все 290 лет шло по линии академической науки. Такой академической науки нигде в мире нет. У нас придумали систему академических институтов. Для проектов - атомного, космического - создали МИФИ, закрытые факультеты в МВТУ имени Баумана, чтобы готовить специалистов. И эти вузы работали для Академии наук, а не наоборот.

- Но ведь на то и реформа: видимо, её авторы хотят, чтобы у нас развитие науки шло по западной модели, когда Академия наук - общественная организация, а институтами управляет некая структура…

- Так такого на Западе тоже нет! Там все научные институты - либо при правительстве, либо при университетах. Возможно, следующий шаг в том и состоит, что из агентства институты передадут университетам. Но мы же не знаем их планов, всё происходит искусственно!

Деньги

- Согласитесь, нашу науку в последние годы есть в чём упрекнуть.

- Да, нам говорят: низкая эффективность, маленький индекс цитирования. Согласен. Но давайте разбираться. Финансирование Академии наук - 62 миллиарда рублей, это 2 миллиарда долларов. Бюджет Гарварда - 5 миллиардов. Одного университета! А 2 миллиарда - это то, что получает один средний американский университет. Стэнфорд получает 4 миллиарда. В Советском Союзе ядерщики всегда получали всё то же, что их коллеги на Западе, и работали на новейшей аппаратуре. Самые золотые времена для нашей науки были 1976–1977 годы.

- В эти "золотые времена" начали строить знаменитый реактор ПиК в Гатчине, и деньги на него выделяли огромные. Но не достроили ни к 90-м, ни до сих пор. Можно ли связать эффективность в науке с финансированием?

- К 2000 году финансирование науки упало в 25 раз. Вы можете себе представить? Потом начало возрастать, но сегодня оно в два раза ниже, чем в 1990 году. Ну, какой тут индекс цитирования, какая эффективность?

- Я знаю случаи, когда сотрудники академических институтов в 90-е годы ушли в бизнес, а спустя 15 лет просто вышли на работу. Всё это время им даже какую-то зарплату начисляли. Знаю сотрудников институтов, не учёных, которые много лет ходят на работу пить чай. Вам не кажется, что это слишком большая роскошь при плохом, как вы говорите, финансировании?

- Так и было! А всё потому, что люди получали копейки, а им ведь семьи надо было содержать. Мы же так и говорили: либо повышайте людям зарплаты, либо закрывайте Академию наук, но нельзя же так! В 1995–1996 годах я был директором института: зарплату вообще не платили, мы в банке брали ссуду, чтобы людям заплатить.

- Так что же институты не сокращали свой балласт?

- Как это не сокращали?! Было 3 сокращения! Когда распался Союз, в Академии  наук работали 180 тысяч человек. Сейчас осталось 95 тысяч. В 2 раза! В последний раз, в 2005–2006 годах, 20 процентов сократили. То, что осталось, - критическая точка. Дальше начнётся продажа зданий институтов, помещений и так далее.

- Разве она не началась давным-давно?

- Только в прикладных институтах. Ни одного здания академического института не было продано. И как их продашь, если это - государственная собственность?

- Не проданы - так в аренду сданы.

- Так это государство разрешило сдавать помещения институтов в аренду. Мы много раз говорили: мы готовы отказаться от аренды, она нам уже не нужна. Просто увеличьте нам на эту сумму бюджетное финансирование. А государство говорит - нет, денег нет.

- Если у РАН нет денег, зато столько площадей, что их можно сдавать в аренду, может быть, институтам стоило сэкономить, переселившись в более скромные помещения?

- Сама структура институтов не позволяет это сделать. Предположим, освоено 20 процентов площадей. И что - отдавать здания? Любой институт - это здание функциональное, от него так просто не откажешься. Вот если бы каждый институт состоял из 5 модулей, то от одного можно было бы отказаться за ненадобностью.

- Это такое наследие советской гигантомании, когда строили огромные комплексы, для научных целей ненужные?

- Ну, как - ненужные? Они задачу-то свою выполнили. Вот закончился ядерный проект, закончился космический - и плетёмся в хвосте у всего мира. А не было бы этих проектов - не было бы, например, испытательных стендов в Жуковском. Представьте, насколько всё это энергоёмкое. А сейчас - стоит. Потому что раньше мы 500 самолётов в год выпускали, а сегодня - два. Но учёные-то в чём виноваты?

- Если площади, занятые арендаторами, заполнить наукой и дать этой науке денег, она начнёт стремительно развиваться?

- Вполне может быть. Давайте там создавать научные площадки, научно-образовательные центры. Но - нет, нельзя, нет закона для этого.

- У Академии наук есть собственность, которая могла бы приносить деньги, но ею плохо управляли. Может быть, создаваемое агентство сделает это лучше?

- О какой собственности вы говорите?

- В Подмосковье на самых "золотых" землях есть пансионаты РАН, которые считались роскошными в 80-е годы. Но за 30 лет там даже меню в столовых не поменялось. А ведь это деньги, которые у РАН валялись под ногами.

- Нам запрещено получать прибыль. Вот брать деньги за аренду - это мы можем. А получать прибыль с туристов - нет, это другая сфера деятельности. Вот нам говорят: у вас столько земли, а вы не пользуетесь. А как ею воспользоваться? В Америке земля - в собственности университетов, и они могут строить там всё, кроме капитальных зданий. Можно построить модульные сооружения, танцплощадку, рекламные выставки, композиции - университеты на этом живут. А у нас такого права нет.

- Может быть, тогда и хорошо, что к Академии наук приставляют агентство, которое возьмёт на себя управление имуществом, землёй, будет извлекать прибыль и направлять деньги на науку?

- Так пусть бы нам рассказали об этом! Мы же и просим рассказать: что за агентство, чем будет заниматься, сколько в нём человек будет работать…

- В Думе за закон проголосовало больше трёхсот человек. То есть депутаты Жириновский, Дегтярёв, Фёдоров, Лахова понимают, как будет работать агентство, а вы, академик двух академий, не понимаете?

- Да никто ничего не  понимает!

- А голосовали тогда как?

- Как бы вам это сказать для печати… Они голосуют солидарно по фракциям. Это называется партийная дисциплина.

- Вы понимаете, какова конечная цель авторов реформы?

- Никто этого не понимает. Никто же не скажет, что цель - развалить науку до конца.

- Вы - представитель законодательной власти, более того - глава комитета по науке. Были у вас время и возможность прояснить цель и предложить своё решение?

- Мы на комитете предлагали вариант. У нас в стране шесть академий. Возьмите одну, например - сельскохозяйственных наук. Для примера. Создайте агентство. И пусть оно поработает 5–6 лет и покажет нам, как возрос научный эффект. А они сразу начинают с трёх академий. Вот будет агентство, будет у него директор. Он что - гений, нобелевский лауреат?..

- У нас в парламенте нобелевский лауреат - только Алфёров, зато гениев сколько…

- Может, они из-за границы хотят пригласить кого-то? Но пока он выучит русский язык, пока освоится - так уже у нас правительство сменится, уже все забудут, что было.

- Реформу полиции полгода обсуждали, а с наукой разобрались за 7 дней в общей сложности. Есть ли у такой спешки выгодополучатель?

- Мы задаём тот же вопрос. Думаю, что есть. Называют имена, но кто что докажет? Мы тоже знаем только какие-то слухи. Кому это нужно? Зачем ему вся академия? Мы предлагали: давайте открыто всё обсудим.

- Вы - академик и РАН, и РАМН. Как вы относитесь к объединению академий?

- Резко отрицательно! Каждая академия имеет чётко выраженные сферы исследования. Хирурги, терапевты - академики РАМН - лечат с утра до вечера. Лечат хорошо. Но это другая специфика! Медицина в основном вся - прикладная. Фундаментальные - биология да физиология. То же самое - Сельхозакадемия: кроме генетики, там все работы - прикладные. Так в мире устроено. В РАМН всего 250 академиков, из них только 21 - академики РАМН и РАН. Бокерия с третьего раза прошёл в академики РАН! А сейчас нам говорят: всех 250 запишут в академики. Им самим-то это не нужно! Они занимаются прикладной медициной, издают монографии. Зачем им это? Все это знают и понимают.

- Значит, дело не в том, что в РАН считают медицинских или сельскохозяйственных академиков "вторым сортом", просто у них - другая специфика?

- Конечно! Академия медицинских наук признана в мире. Но её институты имеют свою направленность. И сейчас 20 из них стоят в очереди на реорганизацию. Институты гигиены, профилактики - организационные, там понимают: зачем они в Академии наук? Они занимаются вопросами демографии, смертности, рождаемости - какая тут академическая наука? Но это тоже - область медицины, это тоже надо знать медикам. Зачем же эти институты уничтожать? Нам говорят: 30–40 процентов институтов - неэффективные. Теперь представьте: сотрудников РАН и РАМН в сумме - около 150 тысяч человек. Что это будет, если из них 30–40 процентов станут безработными? А нам говорят: не работают - надо уволить. Так надо же разобраться, по какой причине у этих 30–40 процентов вдруг не стало работы!

- Почему эти институты вместо уничтожения не передать Минздраву?

- Минздрав их забрать не может: надо же забирать их финансирование, которое было в РАМН, а финансирование переходит агентству. А оно скажет: чего это, мы сами разберёмся, что делать, этих - сократить, этих - в поликлинику превратить… Огромный центр Бокерии, 500 коек, 1500 человек работает, реанимация на 50 человек, 20 операционных, их Минздрав-то не брал - такой гигант. Онкоцентр - ещё больше. И сейчас это всё попадёт в агентство. И что там будет: биологическое отделение, химическое, наука о земле - и тут же центр Бокерии? Такого монстра и такой смеси нигде в мире нет. Как этим управлять?

- Может быть, просто наука сегодня нашей стране не нужна?

- А вот это - другой вопрос. Вот мы и просим правительство ответить на него.

- Вам, кажется, уже ответили…

- Нам говорят: только с опорой на науку движемся вперёд, наука - это всё. Почитайте их выступления. Хотя вы правы, действиями нам ответили.

Беседовала Ирина Тумакова, фото - www.ras.ru 

Прошедшая суровая зима заставила наши власти обратить внимание на качество современного строительства. Случилось так, что в некоторых новых домах стали промерзать стены, несмотря на то, что радиаторы отопления жарили на славу. В правительство стали поступать жалобы на низкие температуры в квартирах. Проблема обострилась настолько, что сам губернатор Василий Юрченко был вынужден высказать свое объяснение случившемуся. По его словам, виной всему излишняя либерализация в строительном секторе, из-за чего строители начали выбирать материалы и конструкции, будто бы непригодные для сибирских условий. Нарекание, в частности, вызвали металлические каркасы. Почему, непонятно (у нас в жилищном строительстве такие конструкции не используются).

Впрочем, не суть важно. Принципиально то, что губернатор пригрозил ужесточением требований к строителям. «Демократии не будет», – сказал он.

Как будто желая поддержать губернатора, в апреле на заседании Комитета по строительству, ЖКХ и тарифам Законодательного Собрания НСО был поднят вопрос о качестве в строительстве. К разговору были приглашены технические эксперты. Правда, гипотезу губернатора насчет металлокаркасов никто развивать не стал. Речь зашла о многослойных ограждающих конструкциях, «начиненных» эффективным утеплителем (это когда утеплитель находится в середине кирпичной кладки или когда его лепят прямо на каменную стену, а затем скрывают за навесным фасадом). Вот они-то и вызвали главное нарекание со стороны специалистов, проводивших экспертизу строительных «косяков».

Суть проблемы попытался сформулировать гендиректор ООО «Строительно-экспертное предприятие» Виктор Конов. По его словам, проблема возникает из-за того, что у нас разрушена старая система технического нормирования и регулирования (запомним это!), а новая в полном объеме еще не создана. Крайними в этой ситуации, считает он, становятся потребители, которым непросто решить проблему даже через суд. Судья обращается к экспертам, а экспертов нанимает тот, у кого больше денег. И в результате получается так, что жилец квартиры оказывается «сам виноват», что в морозы у него, например, выступает конденсат по стенам.

По мнению Виктора Конова, применение у нас многослойных конструкций (применяемых теперь во всех (!) новых зданиях) приводит к возникновению ошибок при теплотехнических расчетах. Ответственность здесь несут проектировщики. Например, свои расчеты они делают, исходя из тех характеристик эффективного утеплителя, что приводятся самим производителем. Однако эти значения, уточняет Виктор Конов, определяются в лабораторных условиях и применимы к абсолютно сухому материалу. Но в реальных эксплуатационных условиях, когда утеплитель увлажняется, его теплозащитные характеристики снижаются. Чтобы установить правильный технологический регламент, необходимы натурные испытания в тех климатических условиях, на которые рассчитывается данная конструкция. Именно так это и делается во всех развитых странах. У нас же предпочитают такие вопросы решать на бумаге, а испытания переносить на плечи покупателей жилья. Нередко бывает так, что технические решения, применяемые в других регионах, наши проектировщики один к одному воспроизводятся у нас – без всяких дополнительных проверок и адаптации к нашим климатическим условиям.

По словам почетного строителя России Олега Малахова, половина новостроек имеют качество на «неуд». И главное опасение вызывают все те же «многослойки». «По строительной физике получается, – уточняет он, – что в такой конструкции «точка росы» попадает в эффективный утеплитель. Если это базальтовые или каменные ваты, то происходит намокание. Оно вызывает уплотнение материала, потом возникают просадки и появляются щели». Какие будут последствия, догадаться не сложно – через 10 – 15 лет покупателей нового жилья будет ждать очень дорогой капитальный ремонт.

Надо сказать, что ни для строителей, ни для экспертов здесь никакой тайны никогда не было. Проектировщики также в курсе всех вещей. Просто государство закрыло на проблему глаза рукой. Так оказалось удобнее. И теперь, когда «косяки» начинают в массовом порядке обнажаться, кто-то из чиновников и законодателей начинает делать изумленное лицо: мол, пора применить кнут.

А дело-то в реальности куда сложнее. Государство отвернулось от проблемы не просто из-за халатности, а по совершенно прозаичным причинам: ради экономии бюджета на научных изысканиях. Как объяснил проблему с «многослойками» сотрудник Института теплофизики СО РАН Игорь Огородников, корень проблемы в том, что в этой цепи выпало важнейшее звено – наука. Иначе говоря, работы наших проектировщиков не подкреплены научными исследованиями, совершенно необходимыми при выработке новых технических решений.

Откровенно говоря, такая ситуация просто не мыслима ни в одной нормальной стране (кстати, такого не было и в советские времена). В нормальных странах государство выделяет деньги на соответствующие научные исследования, на основе которых утверждаются технологические регламенты, обязательные для исполнения. В Канаде, например, на эти цели работают специальные исследовательские центры, где проводятся натурные испытания новых домов. По оснащенности такие учреждения не уступают какому-нибудь  серьезному авиакосмическому институту. Прежде чем запустить в производство тот или иной материал, ту или иную технологию, над ними не один год покорпят десяток высоколобых интеллектуалов. Деньги на это дело выделяются немалые, но и результат очевиден: Канада сегодня является лидером в области строительных технологий, а канадские строители не без гордости заявляют, что их строительная отрасль (внимание!) ПОДДЕРЖАНА ГОСУДАРСТВОМ и ПОДКРЕПЛЕНА НАУКОЙ (я об этом слышал своими ушами от президента одной канадской компании).

Кстати, в Новосибирске с такой задачей вполне бы справился упомянутый Институт теплофизики. Благо, всё для таких исследований есть: лаборатории, оборудование, испытательный полигон и главное – квалифицированные специалисты. Институт давно уже работает с частными заказами, и удивляет то, что региональным чиновникам нет до него никакого дела. А ведь проблема с «многослойками» сама по себе не рассосется. Из года в год она только будет нарастать. Рано или поздно, но о науке нашим государевым мужам вспомнить-таки придется. Не оказалось бы только слишком поздно.

Олег Носков

Известный российский публицист Виталий Третьяков недавно сформулировал закон, который звучит так: «В России нет такой реформы, которую нельзя радикально улучшить, полностью остановив». Этот парадоксальный закон сразу вспоминается, когда речь заходит о начавшейся реформе Российской академии наук (РАН). В СМИ было уже озвучено немало доводов научной и не только научной общественности о том, почему предлагаемая реформа не только губительна для науки, но и принесет большой вред экономике. Это звучит странно, ведь в первую очередь экономическими причинами авторы реформы объясняют ее необходимость. Но эта странность легко объяснима, если вспомнить, что под экономикой наши «эффективные менеджеры» понимают в первую очередь финансы, и ради сиюминутной финансовой выгоды они готовы приносить в жертву долгосрочные интересы экономики и даже шире всего, как раньше говорили, народного хозяйства страны.

К таким выводам я пришел после беседы с  с ученым секретарем Института цитологии и генетики, к.б.н. Галиной Владимировной Орловой

-  Сторонники правительственной реформы РАН говорят, что одна из ее главных целей – поворот науки к решению практических задач. В этой связи возникает вопрос: а что сейчас институты РАН этим не занимаются и живут только в мире чистой теории? Как это выглядит применительно к вашему  институту?

- Наш институт цитологии и генетики (ИЦиГ) был создан в 1957 г. в числе первых 12 вновь организованных институтов СО РАН. Генетика тогда еще не была реабилитирована после многолетних гонений и не могла нормально развиваться. Тем не менее, наш институт удалось создать, оправдав его появление в глазах партийного руководства решением прикладных, оборонных задач. При организации Сибирского отделения, где ведущую роль играли физики и математики, работавшие и по оборонной тематике, крайне нужен был институт, занимающийся, в том числе, и генетическими последствиями радиационных технологий. По рекомендации М.А. Лаврентьева, И.В. Курчатова, Н.Н. Семенова и других известных ученых директором нового генетического института назначили Н.П. Дубинина, который тогда заведовал лабораторией радиационной генетики в московском Институте биофизики. Чтобы не привлекать особого внимания, первой в названии нового института стояла “цитология”, т.е. наука о клетке, а второй – “генетика”. Все эти обстоятельства на короткое время усыпили бдительность гонителей генетики, что позволило провести необходимые организационные мероприятия.

Таким образом, ИЦиГ появился благодаря запросам практики и с тех пор мы никогда от нее не отрывались.

- Коротко охарактеризуйте, пожалуйста, потенциал вашего института.

- Сегодня наш Институт – один из наиболее крупных генетических центров России. В нем работают 373 научных сотрудника, среди них 59 докторов наук, 219 кандидатов наук, четыре члена Российской академии наук (3 академика, 1 член-корреспондент), 1 член-корреспондент РАМН, 1 член-корреспондент РАСХН; в аспирантуре сегодня обучается более 80 выпускников Новосибирского университета и других вузов.

- Известна старая истина о том, что нет ничего практичнее правильной научной теории. Но давайте подтвердим это суждение конкретными примерами. Я не прошу, как говорится в известном фильме, «огласить весь список», но давайте чуть более подробно и по возможности популярно остановимся на некоторых перспективных направлениях исследований вашего института.

- Начнем с сельского хозяйства. На основании работ Института первыми в стране появились триплоидные гибриды сахарной свеклы, отличающиеся от обычных сортов не двойным, а тройным набором хромосом, что придало им более высокую продуктивность и, самое главное, сахаристость. Гибриды создавались молодежной группой под руководством А.Н. Луткова. Три из них районировали в Краснодарском крае и Киргизии. Для ускорения селекции в Абхазии организовали пункт для получения двух поколений в год. Большую роль для успешной селекционной работы играло и играет наше экспериментальное хозяйство. В конце 70-х годов в Горном Алтае по инициативе Д.К. Беляева был организован Научный центр по генетике, гибридизации и доместикации животных, т.е. еще одно алтайское экспериментальное хозяйство.

Под руководством П.К. Шкварникова в Институте начались работы по радиационному мутагенезу для получения практически важных форм растений. Среди них знаменитый радиационный мутант яровой пшеницы, ставший основой сорта Новосибирская-67 с повышенной продуктивностью и устойчивостью к полеганию. Сорт ознаменовал новый этап селекции яровых пшениц в Сибири, где занимал миллионы гектаров. Этот крупный практический результат Лаврентьев отметил в одном из своих выступлений, подчеркнув, что внедрение только одного сорта яровой пшеницы Новосибирская-67 может окупить строительство первой очереди Академгородка.

Научная деятельность института была неизменно связана с областью экспериментального мутагенеза у растений, в первую очередь у яровой пшеницы. На протяжении многих лет велись работы в этой области, по таким направлениям как:

– экспериментальное получение мутаций у яровой пшеницы и их использование в селекции растений;

– исследование ионизирующих излучений, химических и других агентов на ряде сортов яровой пшеницы;

– изучение зависимости частоты и качественных особенностей экспериментально вызываемых мутаций от дозы действующих мутагенов, генотипических особенностей и физиологического состояния растений;

– исследования по индуцированной изменчивости содержания и качества клейковины в зерне пшеницы;

– изучение закономерностей мутационной изменчивости на межсортовых гибридах яровой пшеницы;

– изучение генетической природы индуцированных мутантов и их использование в селекции.

Среди прочих наших селекционных достижений – новые сорта и гибриды кукурузы, ржи, озимой пшеницы, облепихи и других культур. Всего за 50 лет в арсенале Института более 40 районированных сортов, подтвержденных авторскими свидетельствами и патентами. Созданными в Институте сортами пшеницы в разное время было засеяно до трети полей Новосибирской, Тюменской областей и ряда других сибирских регионов, также соседнего Казахстана.

Нельзя забывать, что мы живем не только в зоне рискованного земледелия, но, пожалуй, еще в большей мере в зоне рискованного животноводства.  Поэтому в ИЦиГ проводились и проводятся интересные эксперименты с животными, призванные создать новые виды продуктивных животных, максимально приспособленных к суровым сибирским условиям.

Генетики животных совместно с СО ВАСХНИЛ вывели новую и очень продуктивную породу овец, получили новые варианты окраски норок и лисиц. А в 40-50-е годы пушнина составляла один из основных источников пополнения золотовалютных запасов СССР.

Один из экспериментов был связан с сохранением генофонда зубров,  привезенных из Белоруссии.  Адаптация зубров к нашему климату прошла успешно, эксперимент продолжается, и на выходе мы можем получить новые перспективные направления мясного и молочного животноводства. Кроме этого проводились эксперименты с одомашниванием диких животных, например, лис. Сейчас уже выведена популяция «домашних» лис, которые не только не боятся человека, но и нуждаются в общении с ним. Но главное состоит в том, что созданы методики и технологии одомашнивания животных. О важности  такой работы не нужно дополнительно говорить. С одомашнивания животных началась наша цивилизация, но это происходило тысячелетия назад и вот «процесс снова пошел».

- Даже из того, что вы сказали, видно, что вы, как говорится, «отработали свой хлеб», в прямом и переносном смысле слова.

- Да, но сельское хозяйство – не единственная сфера, где ИЦиГ добился значительных практических результатов, которые всегда вырастают на фундаментальном поле.

- Давайте об этом поговорим в следующий раз.

Вел интервью Юрий Курьянов.

Начавшаяся реформа Российской академии наук (РАН) привела к резкому росту социальной активности российских ученых. Да и иначе и быть не могло. Ученые, услышав со стороны реформаторов обвинения в свой адрес в экономической неэффективности их работы, были вынуждены внимательно проанализировать, что наша наука получает от государства, а что дает власти и обществу в целом. И оказалось, что отдача от научных институтов немалая. Об этом можно судить по нашему разговору с директором Института математики СО РАН, Сергеем Савостьяновичем Гончаровым.

- Сергей Савостьянович! Институт математики Сибирского отделения Академии наук был создан одним из первых в 1957 году. Известно, что на момент его создания на всю Сибирь приходился всего лишь один профессор математики, который работал в Томске. Можем ли мы сказать, что за минувшие годы была создана своя сибирская математическая школа?

- Сибирская математическая школа была создана и не одна. Более того, создававшиеся математические школы, во главе которых стояли выдающиеся математики, были основными вехами развития Института математики СО РАН (ИМ СО РАН). И в первую очередь стоит назвать школу, созданную одним из крупнейших математиков ХХ века Сергеем Львовичем Соболевым. Соболев вместе с М.А. Лаврентьевым и С.А. Христиановичем стоял у истоков создания СО РАН и с 1957 по 1983 год возглавлял наш институт, который сейчас носит его имя. То, что известно в математике, как «пространства Соболева» – это настоящее математическое открытие мирового уровня. Поэтому мы можем говорить о «школе Соболева» в области функционального анализа и дифференциальных уравнений. Кроме этого, в ИМ СО РАН были созданы математические школы в сферах алгебры и логики, геометрии и топологии, теории вероятностей и математической статистики, кибернетики и математической экономики. Важную роль в современной науке и приложениях в газо- и нефтедобывающей промышленности и геологоразведке и даже в археологии играют методы и результаты научной школы, созданной М.М. Лаврентьевым и его школой в обратных и некорректных задачах.

- Каков кадровый потенциал ИМ СО РАН на сегодняшний день?

- На январь 2013 года у нас работало 353 человека, в составе научных работников института 5 академиков, 4 член-корреспондента, 114 докторов и 134 кандидата наук.

- Непосвященному человеку может показаться, что  такое количество ученых избыточно для одного института. Тем более, опять же на непосвященный взгляд, в математике все уже открыто и сформулировано. Или это не так?

- Конечно, нет. Начнем с того, что всем, наверное, известно определение: «Математика – царица наук». Математика, как и любая другая наука, бурно развивается. В ней совершаются свои открытия, которые, как правило, называются теоремами. К тому же, математика – это целый комплекс наук. Но и это еще не все. Существует такое, на мой взгляд, верное суждение: «Во всякой науке столько науки, сколько в ней математики». В наше время это касается уже не только естественных, но и гуманитарных наук. Учитывая, что математика, математический аппарат – это неотъемлемая часть почти всех современных наук, математиков не может быть много. Настоящие математики – это всегда дефицит. Поэтому математиков, как выпускников НГУ, так и бывших сотрудников  ИМ СО РАН, сегодня можно встретить во всех крупнейших научных центрах мира и почти во всех крупнейших мировых транснациональных корпорациях. Ведь математика – не только теоретическая, но и прикладная наука.

- Как говорится, можно с этого места чуть подробнее? Обвинение в «экономической неэффективности» одно из главных, которое сейчас реформаторы РАН бросают в адрес ученых. Можете ответить на него.

- Начнем с того, что прикладная польза и экономическая отдача – это не одно и то же. Возьмем, например, такую важнейшую для любой страны сферу как оборона. Не могу говорить об этом более подробно, но констатирую очевидный факт: вклад ученых нашего института в укрепление обороноспособности СССР, а затем и России огромен. До сих пор ряд работ С. Л. Соболева засекречен. Напомню в связи с этим, что до приезда в Новосибирск он принимал участие в  «атомном проекте». У ядерного оружия тоже есть своя математика. Продолжилась Соболевым и его учениками  работа для нужд обороны и в Новосибирске.

Перейдем к экономике. Соболев пригласил в ИМ СО РАН Леонида Витальевича Конторовича. Аакадемиком Конторович стал именно как математик, а в прикладном плане он создал целую школу в сфере математической экономики. А в 1975 году он, единственный из советских, а теперь и российских ученых, получил Нобелевскую премию в области экономики.

Также С.Л. Соболев и М.А. Лаврентьев в начале 60-х  пригласили  в Новосибирск член-корреспондента Академии наук А.А. Ляпунова, он занимался кибернетикой, которая тогда еще находилась под подозрением партийных чиновников как «буржуазная лженаука». Здесь «во глубине сибирских руд» партийно-идеологический контроль был не столь жестким и Ляпунов смог создать отдел кибернетики в ИМ СО РАН и кафедру теоретической кибернетики в НГУ. Они немало сделали для последующего развития отечественной кибернетики. А объяснять прикладное значение кибернетики в эпоху всеобщей информатизации и компьютеризации, полагаю, не нужно.  Кстати, Вычислительный центр СО РАН первоначально был создан на базе нашего института. 

Опосредовано наш институт оказался связанным с судьбой еще одной «репрессированной науки» – генетики. Она тоже в период гонений нашла прибежище в Академгородке, Институт цитологии и генетики (ИЦиГ) СО РАН находится рядом с Институтом математики. И это соседство символично: развитие современной биологической науки без математики невозможно, и мы взаимодействуем с ИЦиГ по целому ряду направлений, в том числе и в таком перспективном  как биоинформатика (информационная биология).

Вообще, математика – это необходимый инструментарий всех четырех десятков институтов СО РАН, со многими из них мы тесно сотрудничаем. Налажено у нас сотрудничество с вузами ряда других городов, филиал нашего института создан в Омске, работаем мы с различными финансово-экономическими структурами и предприятиями. Поэтому если говорить о прикладных, практических результатах нашей работы в прошлом и настоящем, то места и времени потребовалось бы очень много.

Бесспорно, к фундаментальным прикладным направлениям я бы отнес и преподавательскую работу сотрудников ИМ в НГУ, СИГУТИ, НГТУ и физматшколе (СУНЦ НГУ), а также по созданию современных учебников и учебных пособий для школы и университетов и подготовке высококвалифицированных специалистов на базе нашей аспирантуры. Замечу, что результаты работы по созданию учебников нашими сотрудниками были отмечены премиями Президента и Правительства РФ.

- Как предлагаемая реформа РАН может повлиять на ваш институт?

- Когда я слышу про начавшуюся реформу РАН, сразу вспоминаются тяжелые 90-е годы. Тогда мы потеряли целое поколение будущих ученых. Надеюсь, что это не повторится. Но у нас, начиная с 1991 года, еще не было примера по- настоящему продуманных и успешных реформ. Все они шли очень затратным методом проб и ошибок. И уже видно, что и данная реформа пошла тем же путем.

Можно посмотреть, какие претензии выдвигаются в адрес РАН и ее институтов. Например, то, что часть помещений институтов сдается в аренду. Но это делается вынуждено. По госбюджету нашему институту выделяется на ремонт 1,5 млн. рублей, для квартиры это была бы нормальная сумма. Но в нашем случае речь идет о двух четырехэтажных корпусах. Из этой суммы мы также должны финансировать и ремонт тепло- и водоснабжения, иных коммуникаций. Эта задача неразрешима даже при помощи высшей математики. Только сдача помещений в аренду позволяет поддерживать здание института в приемлемом состоянии. Мне очень не нравится сдавать свои помещения посторонним, из-за этого наши сотрудники работают в тесноте, но выбора нет. Я вспоминаю, как в 90-е годы к нам приезжали иностранцы, и мне было стыдно их водить по институту, все было облуплено, штукатурка сыпалась с потолка. Боюсь, что мы снова вернемся в это состояние, сдачу в аренду запретили, а денег на проведение ремонта пока не добавили ни копейки. Что касается обвинений в неэффективности нашей научной работы, то я уже сказал, что они не по адресу, претензии к низкой цитируемости работ наших ученых несостоятельны. Мы провели изучение этого вопроса, могу об этом отдельно рассказать. Несправедливость претензий к науке, скоропалительность решений, отсутствие диалога с учеными в деле проведения реформы заставляет относиться к начатой реформе РАН, мягко выражаясь, настороженно. С точки зрения математика, эта реформа, как говорится, не просчитана и не сформулированы цели реформы и реальные пути реформирования для их достижения.  

Интервью Юрия Курьянова.

Фото - http://persons-info.com

Любой мало-мальски знакомый с медициной человек подтвердит: своевременно и верно поставленный диагноз – это половина успеха в лечении. И биодетекторы, разработанные учеными Института физики полупроводников им. А.В. Ржанова СО РАН совместно с Институтом биомедицинской химии им. Ореховича РАМН (Москва), позволяют успешно решить эту задачу. Подробнее об этом рассказывает наш собеседник – зав. лабораторией физических основ материаловедения кремния доктор физ.-мат. наук Владимир Попов:

- Мы традиционно работаем с кремнием – это самый массовый материал в современной микроэлектронике. Кто-то даже подсчитал, что сегодня на каждого жителя нашей планеты приходится свыше 10 миллиардов кремниевых транзисторов. И за последние годы мы успешно реализовали технологию изготовления структур «кремний на изоляторе», схожих по структуре с теми, что используются, например, при изготовлении цифровых радиоканалов смартфонов. А когда мы стали изучать возможности применения наших структур, возник этот совместный проект по созданию биодетекторов для высокочувствительной экспресс-диагностики медицинских заболеваний. Специалисты ИБМХ РАМН выстроили саму процедуру диагностики, а мы разработали микрочип, который будет регистрировать этот процесс.

- А как работают Ваши детекторы?

- Начинали мы с довольно сложных систем «антиген-антитело». Как известно, большинство заболеваний вызывают появление в организме особых молекул – антигенов, а антитела – это, своего рода, «ответ» иммунной системы, особый вид протеинов, каждый реагирует только на свой антиген и связывается с ним. Исследователи ИБМХ РАМН нашли способ «посадить» сразу несколько видов антител на нанопроволочные транзисторы, из которых состоят наши чипы, а наши коллеги из Института биоорганической химии и фундаментальной медицины СО РАН освоили способ фиксации отрезков молекул ДНК. Как происходит анализ. Капелька крови или слюны пациента попадает в детектор, если в ней содержатся определенные антигены, то соответствующие антитела на транзисторе вступают с ними в реакцию, чип это фиксирует, мы получаем электрический сигнал. Причем, чувствительность прибора очень высока, имеется возможность регистрации одиночных молекул. Это позволяет выявлять многие заболевания, включая генетические и онкологические, на самой ранней стадии, когда их еще нельзя определить другими методами. Что значительно повышает вероятность благоприятного лечения.

- И сколько видов инфекций может выявить такой чип?

- Все зависит от того, сколько маркеров можно посадить на один сенсор. Как я говорил, мы начинали с довольно сложной системы «антиген-антитело». Но сейчас специалисты ИБМХ РАМН сумели от антител перейти к аптамерам. Это белковые молекулы, которые похожи на участок цепи ДНК, могут выполнять роль антител, но при этом очень легко синтезируются. С этой системой одним сенсором можно отлавливать до 100 болезней, а сам биочип стал заметно дешевле. Скажем, чип в нем может быть не дороже, чем в карточке московского метро.

- Эта система уже опробована на практике?

- Да, мы изготовили несколько тысяч чипов, сотни из них успешно прошли испытания в ИБМХ РАМН. Так что технология готова к массовому производству. В частности, ей очень заинтересовались на Новосибирском заводе полупроводниковых приборов (НЗПП). Там в советское время делали знаменитую электронную «кремлевскую таблетку», так что это вполне их профиль. На НЗПП работает участок корпусировки наших чипов, сейчас идет процесс организации участка конечной сборки биосенсоров. Но во многом запуск производства зависит от того, найдет ли завод изготовителя самих чипов, поскольку наш академический институт не приспособлен для массового производства. К сожалению, в России сегодня такие чипы могут делать только в Зеленограде на единственной в России и далеко не самой современной линии. Возможно, придется заказывать импортные, где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Если заводу удастся найти оптимальное решение, тогда удастся развернуть производство биосенсоров в разумные сроки.

- А в России или мире есть аналоги вашей системы?

- Работы по созданию высокоточных систем экспресс-диагностики на основе микросхем ведут в ряде стран, используют разные подходы, в том числе и в России. Пока наши биочипы демонстрируют чувствительность, по крайней мере, не хуже лучших мировых образцов. Но надо понимать, что ставки здесь очень велики. Предполагается, что объем мирового рынка может составить более 100 млрд. $ и будет быстро расти. Российский рынок оценивается сейчас величиной в 60 млрд. рублей и включает как организации системы здравоохранения Российской Федерации, так и часть граждан. На сегодня еще никто из наших конкурентов не подошел к стадии серийного производства электронных биочипов. И у России есть возможность занять выгодные позиции на этом рынке. Вопрос в том, сможет ли наша экономика реализовать этот шанс.

Георгий Батухтин