"Президент России Владимир Путин, уже было занеся руку для реформаторского удара по Академии наук, в последнюю секунду ужаснулся его необратимым последствиям", - пишет Керстин Хольм о годичном моратории на распоряжение имуществом РАН и кадровые перестановки в ней. Статья, опубликованная Frankfurter Allgemeine Zeitung, посвящена реформе в целом.

Ее реализация "вполне может стать гвоздем в гроб России как научной нации. Независимые исследователи будут низведены до клуба ученых на поводке у чиновников", говорится в статье. Именно чиновники будут определять, какие помещения, лаборатории, устройства и бюджеты требуются ученым для их исследований. Целые научные направления могут быть упразднены как "неэффективные", предостерегает Хольм, а если критерием эффективности будет количество защищенных диссертаций, то на первое место могут выйти учреждения, которые "раздают сомнительные степени".

В публикации приводится мнение академика, директора Института проблем передачи информации Александра Кулешова: если российскую "рейдовую экономику" натравят на научную сферу, то будет уничтожен плодородный слой, "интеллектуальный гумус", породивший многие поколения ученых. Государство, считает Кулешов, действует из "близоруких соображений выгоды".

Тема настоящей дискуссии – возможность оценки труда российского ученого по количественным показателям его публикационной активности и индексам научного цитирования (ИНЦ) – появилась в результате введения Министерством образования и науки этих показателей в систему оценки деятельности подведомственных организаций. Используемые и неиспользуемые ранее в научных организациях оценочные системы, различные по жесткости и комплексности, в свою очередь также включили в себя вышеупомянутые индексы, а в некоторых оценка индивидуальной эффективности сотрудников стала строиться исключительно на данных показателях.

Три аспекта проблемы оценки эффективности

Отличительной особенностью используемых показателей является их фактическая ретроспективность даже при преобладании в оценочных процедурах данных последних лет: «с нуля» публикационную активность не поднять, а уж про ИНЦ и говорить нечего. Так в России появились «нулевые» ученые со стажем, степенями и званиями, положение которых незавидно даже при самом «мягком» употреблении оценочной системы.

Жизненный опыт приучил нас не ждать чудес: вслед за сосчитанными «неэффективными» вузами в очередь на сокращение неизбежно встанут «неэффективные» НИИ и одновременно с этим – «неэффективные» ученые. Как к этому относиться – вопрос индивидуального понимания профессиональной этики: каждый ученый исправно получает заработную плату, а что в последнюю четверть века никто ни с кого не спрашивал результатов научной работы, так ведь ее толком никто и не планировал. Теперь могут и спросить, но для кого-то, возможно, «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».

Когнитивным аспектом обсуждаемой проблемы является корректность введения меры индивидуального творчества или, точнее, определение простейшего объекта наукометрии. Простейший объект, по нашему мнению, должен обладать способностью к самостоятельному развитию, так как этого требует суть научной деятельности. В развитых странах современная организация научной деятельности в значительной мере опирается на отдельного ученого. Научные коллективы создаются на временной основе «под лидера, задачу, сложную установку». Советская наука, как известно, развивалась иначе.

Наши возможности самоорганизации определяются уровнем организации науки российской, что сводит и когнитивный аспект обсуждаемой проблемы к организационно-управленческому. Другими словами, «подводная» тема настоящей дискуссии – эффективность современной организации и управления научной работой в России в целом и в отдельной организации. Можно ли управлять научной деятельностью, не научившись считать ее издержки и результаты – вопрос дискуссионный. Сторонники необходимости счета приводят приписываемую разным авторам расхожую фразу о возможности управлять только тем, что можно измерить, противники – слова автора системы качества У.Э. Деминга: «Это абсолютно неправильно, полагать, что если мы не можем измерить нечто, то мы не можем этим управлять!».

Необходимо получить ответы на два следующих вопроса. Зачем, кто, кем и как сегодня должен управлять в научной отрасли народного хозяйства? Зачем, кого, кому и (в последнюю очередь) как оценивать? На эти вопросы вряд ли можно однозначно ответить в условиях тотальной социально-экономической аморфности современной России. Поставим обратную задачу: с какими возможными ответами согласуется система оценки индивидуальной эффективности ученого, и каких дальнейших изменений следует ожидать в системе организации и управления отечественной наукой.

Три цели управления российской наукой

Идентификацию системы управления начнем с начала – целеполагания. Как известно, в последние десятилетия фактической целью России, российской культуры и российской науки (как части последней) было выживание. Средство для научной жизни – финансирование – стало ее временно-постоянной целью на всех структурных уровнях. Отсутствие связи между научными результатами и средствами существования сделало научную работу глубоко личным делом каждого ученого. Но достаточное число примеров сохранения научных коллективов, количественные и качественные показатели научных исследований в физико-математических и технических науках позволяют надеяться на то, что появившаяся тенденция депрофессионализации научной среды не является необратимой.

История учит, что великая культура (и наука как ее часть) создается в империях, и отмечает рост химерических и дезинтеграционных процессов у изолянтов мировой науки. Поэтому первой очевидной целью управления российской наукой логично считать ее интегрирование в мировую.

Минобрнауки ввело показатели эффективности как механизм стимулирования вхождения нашей науки в мировую, живущую под девизом «Публикуйся или умри». Однако эффективность этой меры в краткосрочной перспективе ограничена спецификой научной деятельности: срок «вынашивания» научной проблемы даже квалифицированным ученым значительно превышает даже срок вынашивания слоненка. В отсутствие системных изменений в научной отрасли эффективность индивидуального стимулирования мала также и в средне- и долгосрочной перспективе (скоро некого будет стимулировать).

Поэтому очевидно, что подсчет индивидуальной эффективности ученых в неконкурентной и неорганизованной научной среде не изменит уровня присутствия отечественной науки в науке мировой, а если и изменит, то непременно в сторону уменьшения.

Второй (главной) целью управления российской наукой является, очевидно, наращивание ее  продуктивности. При очевидной связанности этой темы с темой инновационности российской экономики нельзя не поставить вопрос, в какой мере существующая структура научной отрасли отвечает этим целям или какова наиболее эффективная пропорция ее организационных издержек.  Результаты (да и факты) широких обсуждений этих вопросов автору неизвестны, однако авторы оценочных систем в той или иной мере дали на них ответы.

Так, в известные показатели эффективности научно-исследовательской деятельности вузов входят относительные (по числу сотрудников) количества публикаций и цитирований в РИНЦ, SCOPUS, Web of Science, затрат и доходов от НИОКР, лицензионных соглашений, молодых ученых, защит диссертаций и выигранных грантов, число издаваемых научных журналов. Показатели результативности вполне логичны. Однако контролируется не результативность, а эффективность (по числу голов). В самих научных организациях оценка эффективности по этим показателям транслирована на уровень сотрудников. И тот факт, что ученый, публикующий статью без грантовой зарплаты, оказался менее эффективным, чем с таковой, стал вполне логичен: добытый грант – показатель результативности, а надо ведь еще и организационное тягло нести.

Рост эффективности науки (третья цель) объявлен первым по значимости. Если это так – нас ждут серьезные проблемы. И дело, прежде всего, в азбучной несовместимости указанной триады целей во главе с эффективностью. Возможно, не стоит сгущать краски. Но поскольку эффективность функционирования реформируемой системы неизбежно снижается, современное короткое управленческое дыхание вряд ли в состоянии довести эту неизбежно затяжную реформу до результата.

Какая эффективность нужна российской науке

Корректность самого факта оценки индивидуальной эффективности ученого (по любому алгоритму) обусловлена переводом на его уровень средств самоорганизации, т.е. предельной децентрализации управления научными исследованиями, в пределе – переходом к сетевой организации научной среды. Рост результативности (а затем и эффективности) обеспечивает не учет, а конкуренция, неизбежно возникающая на привлекательных рынках. Именно на уровне принятия индивидуальных решений в условиях конкуренции система учета ИНЦ применяется все более активно.

Недостаток сложных научно-технических задач, требующих длительных согласованных усилий больших научных коллективов, уже  давно не требует большого числа занятых собственными научными проблемами НИИ (а попытки их возрождения под госзасказ встречают кадровые проблемы).

Для наращивания результативности и придания устойчивости развития отечественной науки помимо усиления уровня отдельного ученого следовало бы усилить и роль академических институтов как координаторов научных исследований, организационной и научно-методической работы в масштабах России. И тогда их эффективность корректно было бы измерять суммарными российскими ИНЦ по соответствующим научным направлениям. Такая «структурно-функциональная наукометрия» в значительной мере способствовала бы достижению всех трех целей реформирования российской науки.

Конечно, Минобрнауки не несет прямой ответственности за качество управления научным процессом «на местах», но его управленческие программы и проекты не несут в эти «места» и ясного посыла: как, кем и, главное, зачем управлять наукой в подведомственных организациях. Такое же впечатление производит правительственная скороспелая и стремительная попытка реформирования РАН, проводящаяся при столь явном отсутствии новых и сокращении старых целей функционирования. Однако неверие чиновников в перспективу российской науки не является, очевидно, ее приговором. В этих условиях, возможно, одной из главных задач РАН станет сохранение, структурирование и развитие разбросанных по российской территории очагов и осколков отечественной науки.

Воронин А.А., «Управление большими системами». Специальный выпуск 44: «Наукометрия и экспертиза в управлении наукой»

Опубликовано в сокращении. С полным текстом статьи вы можете ознакомиться в приложенном файле.

Закон о реформе государственных академий наук — «большой» РАН, а также академий медицинских (РАМН) и сельскохозяйственных (РАСХН) наук, который президент страны Владимир Путин подписал 27 сентября (опубликован, кстати, как и положено важным законам, в пятницу вечером), весьма коварен. Основная часть текста закона хороша и выбивает почву из-под ног у критиков реформы: тут вам и про свободу науки, и про учет мнения ученых по всем вопросам. Дьявол кроется в «Заключительных положениях». Там говорится, что имущество научных учреждений — от зданий до микроскопов — передается в уже созданное Федеральное агентство научных институтов (ФАНО), а РАМН и РАСХН присоединяются к «большой» академии наук. То есть речь идет не о реформах, а о принципиальном изменении статуса этих организаций.

При этом, если говорить о регионах, в тексте закона прописаны противоречащие друг другу положения. С одной стороны, все имущество РАН передается в ФАНО, с другой — региональные отделения РАН (Сибирское, Уральское и Дальневосточное) вроде как остаются самостоятельными структурами. Вопрос только — как им применить эту самостоятельность, если институты им не принадлежат? К тому же новая РАН осталась бюджетным учреждением, а не общественной организацией — «клубом ученых», как предполагалось в самом начале обсуждения законопроекта. Но и это положение нового закона вполне может опровергнуть практика его применения. Как известно, уже создано Федеральное агентство научных организаций (ФАНО) — структура, чьи функции пока точно неизвестны, но уже ясно, что полномочий там будет сосредоточено много. ФАНО возглавил экс-министр финансов Красноярского края, в последние годы работавший замглавой федерального Минфина, Михаил Котюков. Нового главу ФАНО в академиях наук не знают. Некоторые академики уже опасаются, что Котюков будет заниматься «распродажей академии» и «беречь деньги».

Затем стало известно о создании еще одной структуры — некоего фонда, который будет заниматься финансированием научных исследований в институтах РАН. Тенденция налицо. Имущество РАН переходит в управление агентству, научные исследования будут финансироваться из отдельного фонда. Тогда возникает вопрос: что же останется самой РАН? Ответ очевиден: ничего, кроме функций того самого «клуба ученых».

«Ответственный» за объединение регио­нальных отделений государственных академий Валентин Власов рассказал «Эксперту-Сибирь» о вероятной схеме процесса консолидации РАН, РАМН и РАСХН, о том, что может ожидать «плохие» институты и каковы уже сегодня предвидимые результаты запущенного процесса.

Неважно, где ты работаешь

— Кто в Сибири будет руководить процессом объединения трех академий? Как это будет происходить?

— Пока этот вопрос детально не проработан. Очевидно, что основные фигуры — председатели сибирских академических отделений — академики Александр Асеев, Любомир Афтанас и Александр Донченко. Затем с документами будут работать главные ученые секретари отделений. В СО РАН в научном плане объединение в наибольшей степени имеет отношение к биологам, хотя и наши химики с физиками также активно сотрудничают с учеными СО РАМН и СО РАСХН.

Сотрудничество важно для всех сторон. У ученых РАН главная задача — проведение фундаментальных исследований. Задачи РАМН и РАСХН — проведение ориентированных и прикладных исследований, направленных на решение конкретных задач в медицине и сельском хозяйстве соответственно. Три академии в этой области тесно сотрудничают: современная биология важна и для медицины, и для растениеводства, и для животноводства. Ученые РАН исследуют вопросы глобального порядка. Например, изучают строение генов у различных организмов, синтезируют новые биополимеры. Они изначально не могут даже планировать, как и куда можно будет применить результаты исследований. Если получено интересное — можно обсудить возможные варианты развития работы для получения полезных продуктов, например, для растениеводства или хирургических операций. Когда фундаментальные исследования приводят к результатам, потенциально имеющим применение в медицине и сельском хозяйстве, мы обращаемся к ученым дружественных академий и начинаем совместные работы. У трех академий есть много идущих совместных проектов, решены вопросы их совместного финансирования.

— Таким образом, в обычной работе ученых ничего не изменится?

— Для ученых, сотрудников академий, процесс объединения мало что изменит, мы и так друг друга все знаем и, где надо, работаем вместе. И вообще, вопрос объединения академий имеет самое незначительное отношение к реформе российской науки, это непринципиальный вопрос. Куда важнее вопросы передачи собственности, проведение аудита научных институтов и введения новых правил игры.

Спросите ученого, как влияет на продуктивность научной работы наличие одной или нескольких академий, какое значение имеет для него вопрос о том, кто владеет зданием института — академия или агентство, выполняющее функции академии. И ученый ответит, что не этими вопросами надо заниматься, чтобы повысить эффективность научных исследований. А проблемы у нас простые, и мы сто раз о них говорили. Как же может российский ученый конкурировать с зарубежными коллегами, если он не имеет возможности оперативно закупить ни отечественные, ни импортные реактивы, если он платит за приборы в разы больше, чем зарубежный коллега? Как может он нормально работать, если деньги по грантам и контрактам он получит летом или даже в конце года, обязан потратить средства, отчитаться о выполненной работе в конце того же года и не имеет права оставить часть на следующий год. А новые поступления снова будут только в лучшем случае летом! И еще упомянет ученый нарастающую бюрократизацию в РАН и еще много худший уровень бюрократизации в Министерстве образования и науки. Вот реальные проблемы, убивающие эффективность нашей науки, вот какие проблемы нужно решить, чтобы работа ученых стала эффективной.

Объявленная очередная фундаментальная перестройка обещает огромные потери времени для ученых. Предстоит реорганизация системы управления, возрастет поток бумаг. Неизбежны проблемы и потери в связи с переименованием институтов. В этой связи особенно переживают те, кто выполняют крупные государственные заказы, работают с оборонной промышленностью. Они не смогут получать финансирование, пока не сделают новые документы.

— В каком виде будут существовать бывшие СО РАМН и СО РАСХН в структуре общей академии, что будет в новосибирском научном центре?

— О том, что будет, пока можно только гадать. Сибирские отделения РАМН и РАСХН, по-видимому, войдут как отдельные структуры в Сибирское отделение РАН, а их руководители будут заместителями председателя СО РАН.

Проблемы будут у всех

— Формирование новой системы организации науки в стране начнется с аудита. Что можно ожидать от этой процедуры институтам трех академий?

— Проведение аудита — важнейший вопрос, аудит — это первое, что нужно сделать, причем сделать разумно. Заявлено, что его будет проводить квалифицированная команда экспертов с привлечением иностранных ученых. Поэтому, конечно, предсказуемы проблемы для некоторых институтов, в основном в структуре РАСХН. Сравнивать их уровень с ведущими зарубежными институтами тяжело. Но везде есть слабые и сильные, я знаю в СО РАСХН и сильные коллективы, например, институт, которым руководит академик Александр Донченко.

— Критерий оценки — публикации?

— Ученые опасаются, что все будет оцениваться механически, по импакт-факторам, цитированию и формальным бессмысленным показателям, которые так любят изобретать в Высшей школе экономики. Конечно, публикации, цитируемость — важнейшие критерии. Но разум никто не отменял, не следует абсолютизировать отдельные показатели, действовать по-чиновничьи. Например, публикаций у института нет, но только потому, что он работает по «закрытой» тематике, причем успешно. А в каком-нибудь гуманитарном институте ученые публикуются, но никто за рубежом на них не ссылается, поскольку их результаты представляют интерес почти исключительно для России.

— У вас есть какие-то предположения о том, что будет происходить после оценки работы институтов?

— Если действовать по уму, ничего нового придумывать не надо. Аудит научных институтов в свое время проводился в странах Прибалтики, Болгарии, Польше, бывшей ГДР при образовании единой Германии. Там по итогам аудита, проведенного с привлечением международных экспертов, институты делили на три группы. Институты ведущей группы получали дополнительное финансирование, в средней финансирование оставляли на прежнем же уровне, а в слабой — уменьшали. Оценка проводилась периодически. В результате проходил естественный отбор.

Ведь только так можно обеспечить развитие науки, открывать новые институты для развития новых направлений. Закрывать направления, которые стали менее актуальны. Боюсь, что у нас все может пойти по другому пути. Например, деньги у слабых заберут, какие-то институты закроют, но высвободившиеся средства уйдут в неизвестном направлении.

Плохих необходимо увольнять

— Что в этом случае будет с «плохими» институтами? Всех сотрудников уволят и отправят, например, в Якутию — поднимать там науку?

— Плохие сотрудники не нужны нигде — и на Дальнем Востоке тоже будет аудит. Кстати, если говорить о Якутии и биологии, там есть очень хороший академический институт — Институт биологических проблем криолитозоны СО РАН. У них все отлично с фундаментальной наукой, и они развивают биотехнологии, производят биостимуляторы на основе растительных препаратов.

Гипотетически ситуация с «плохими» институтами может развиваться по нескольким сценариям. Может быть такая ситуация — научный институт слабый, но играет в регионе роль центра просвещения. Такой институт, наверное, следует сохранить, а лучше — объединить с местным образовательным учреждением. Другая ситуация: институт не дает никакой научной продукции в смысле фундаментальных исследований, но ведет прикладные работы, позволяет развивать в своем регионе, скажем, сыроделие. Такой институт разумно передать в ведение региональных властей. Наконец, еще одна возможность — слабый институт существует рядом с сильными научными учреждениями. Тогда имеет смысл объединить его с успешной организацией, расформировав слабые лаборатории. Слабый институт — это обычно вина руководства. Есть такая поговорка: нет плохих солдат, есть плохие генералы.

— У нас еще свежи воспоминания о мониторинге вузов. Выявили неэффективных, решили закрывать. Но потом за них вступились региональные власти, которые заявили, что эти вузы им жизненно необходимы. И это как бы стало «амнистией» — неэффективные, но ладно, пусть работают.

— Это как раз пример того, как не надо делать. Следовало бы часть финансирования таких неэффективных вузов переложить на региональные власти, раз слабые вузы им «жизненно необходимы». А изъятые средства отдать тем, кто работает хорошо, как раз они-то и являются в действительности важными образовательными учреждениями.

Повторюсь, с позиции разума следовало бы начать с аудита всех институтов. Нужно понять, какой научный потенциал в действительности имеет наша страна. Как с пациентом — нужно сначала оценить состояние его организма, затем ставить диагноз, а после — лечить. Так следует поступать, если объявленная задача и вправду такова — сделать лучше для российской науки.

— То есть частично вы реформе даже симпатизируете?

— Реформу давно было пора провести, причем академия должна была сделать это сама.

— Но что мешало академии сделать это раньше, чем за нее взялись внешние реформаторы?

— Академия попала в тяжелую полосу стагнации. Руководство академии, которое не сменялось много лет, различными путями «провело» несколько губительных для РАН нововведений. Так, было отменено положение о предельном возрасте пребывания на административных постах. В такой ситуации трудно было вести речь о реформах. Правительство страны требовало провести рейтинговую оценку научных институтов РАН. Академия наук сама себя проверила, и оказалось, что все институты хорошие, первой категории, кроме одного-единственного. Как это называется?

— «Внешние силы» не рискуют увязнуть в исполнении реформы?

— Проведение преобразований внешними силами — трудная задача. Дело в том, что в РАН работают лучшие отечественные специалисты, это самая продуктивная на сегодня научная структура страны. Кто может ее реформировать? Министерство образования и науки? Эта организация еще не успела прославиться успешными реформами. Зато есть примеры благополучно проваленных проектов — одна только реформа школьного образования чего стоит. Спросите сейчас любого преподавателя вуза, нынешние абитуриенты вообще неспособны решать задачи, которые решали их сверстники 20 лет назад.

И вообще, если говорить о науке и технологиях, у нас не видно обещанных успехов крупных дорогих проектов («Сколково», «Роснано», федеральные университеты). Отчитываться по этим проектам нечем. Что получается в «сухом остатке»: один проект провален, другой. А РАН, которой выделяется все меньше средств, продолжает жить и развиваться, остается основным источником российских статей и научных достижений. Она самим существованием раздражает, на ее фоне заметнее провалы рекламируемых дорогих проектов. Сейчас и вовсе совершенно серьезно обсуждается задача — придумать такой рейтинг, чтобы наши вузы в нем выглядели лучше всех. То есть началась имитационная деятельность, о которой очень метко отозвался однажды Александр Асеев: все делается, как в сказке про старика Хоттабыча, где он по просьбе детей изготовил телефон. Телефон был красивый, из мрамора, только не звонил.

— У вас сотрудников тоже заставляют публиковаться через университет?

— У нас ситуация особая, в искусственных мерах нет необходимости. Новосибирский госуниверситет с институтами СО РАН — это, по сути, одна организация. В этом смысле он похож на университеты США или европейских стран. Например, всемирно известный университет в Страсбурге. Так что у нас вопрос стоит лишь о том, чтобы не забывали упоминать университет в статьях, которые были написаны с участием университетских студентов.

Об имуществе РАН

— Как вам, кстати, идея со специальным агентством по управлению собственностью и научными институтами?

— Обозначенная авторами закона задача избавить ученых от забот об их собственности не выглядит актуальной. В каждом институте есть специалист по хозяйственной части, и с управлением имуществом нет никаких проблем. То есть имуществом управляют те, кто им пользуется, — это правильный подход, хозяин заинтересован в том, чтобы имущество было в порядке, крыша здания не текла, а приборы работали. Сторонние владельцы имущества заинтересованы в том, чтобы оно использовалось эффективно в смысле финансов. Уверяю вас, самый большой эффект в этом случае получается, если имущество продать. Получить деньги, чтобы раз и навсегда забыть вообще о каких-то ученых, которым зачем-то были нужны приборы. Особенно это касается РАСХН, у которой некоторые поля расположены в очень привлекательных местах.

Но это все — разговоры о прошлом. Путь выбран, реформа, если процесс так называть, проводится извне. Принят закон, надо работать.

— Какие сроки передачи имущества вам называют?

— Я думаю, что речь идет о месяцах. Это должно быть сделано быстро, иначе нашей научной деятельности грозит паралич. Дело в том, что процедура принятия закона и сам закон немедленно дали один ожидавшийся результат, негативный — молодые ученые деморализованы. Сейчас студент или аспирант, который выбирает, чем ему дальше заниматься в жизни, скорее всего, решит, что ему незачем оставаться в стране, где двадцать лет ведутся дискуссии о том, нужна ли фундаментальная наука. Сейчас само существование нормальной науки находится под вопросом.

Вчера зашел в одну из ведущих наших лабораторий, а в ней проводы — студент уезжает в Германию, будет там обучаться в аспирантуре. Геологи мне говорили, что у них пять человек уезжает. Наши ученые ведь востребованы в ведущих странах. И сейчас, зная о нашей ситуации, активизировались всевозможные вербовщики — письма с предложениями о работе полились рекой, как в 1990 годы. Так что начался отъезд молодежи, мы можем потерять еще одно поколение. Насколько этот поток будет большим — сказать сложно, ведь сейчас многие выжидают, смотрят, как будут развиваться события.

Ученые — не шахтеры

— Прогнозируете ли вы рост социальной напряженности среди ученых?

— Налицо репутационные потери власти. Все видели заседания Думы, слышали выступления представителей разных партий, могли оценить поведение депутатов и министров. Все наблюдали ход переговоров, слышали лживые обещания.

— Стоит ли нам ждать, что ученые, как шахтеры или рабочие заводов, выйдут на улицы, условно, перекроют железную дорогу?

— Нет, конечно. Шахтерам и рабочим деваться некуда. А ученые — люди самодостаточные. Настоящим ученым некогда митинговать, они заняты любимым делом. И они найдут, где им этим делом заниматься. Пожилые ученые уйдут в вузы, займутся преподаванием и репетиторством, наиболее активные будут искать работу в бизнес-структурах, а молодежь задерживаться на наших просторах не будет совсем.

— Вы так спокойно об этом говорите: одни уедут, другие уже никому никогда не поверят. Как будто это обычное дело, а не катастрофа.

— Так это продолжение катастрофы, мы уже к ней почти привыкли. Этот процесс идет непрерывно вот уже двадцать лет. У нас в 1990 годы полностью сменился состав института. После ситуация стабилизировалась, а в последние годы заметно нарастало финансирование. Мы приобрели современное оборудование, решались проблемы с жильем. Зарплата сотрудников СО РАН приблизилась к достойному уровню. Еще бы год–два  — и у нас не стало бы очередей на жилье для молодых ученых. Если бы мы с вами встречались год назад, я бы рассказывал, как у нас все прекрасно и какое нас ждет светлое будущее. И вот — только мы вылезли из этой ямы 1990 годов, как снова начинаются реформы. Очень жаль, огромные потери для страны.

— То есть, окончательный прогноз полон пессимизма?

— Нет, реализма и надежд на оптимизм. Ученые — те, кто не уехал в «лихие 90-е», — многое пережили, работали в труднейших условиях, когда было несравненно хуже, чем сейчас. Но конец света не наступил. Да, будут потери, но жизнь не остановится, наша страна ведь не ликвидируется. Но нужно помнить, что нет будущего у страны, где нет науки. Без труда ученых не летают ракеты, не создаются рабочие места. Напротив, наступает одичание и теряется возможность получить образование и качественную медицинскую помощь. Думаю, что время все расставит по своим местам. 

Как мы уже рассказали в первой части, Институту цитологии и генетики СО РАН пришлось начинать работу в непростых условиях. Лысенковцы понимали, что созданный в новосибирском Академгородке генетический центр неизбежно приведет к восстановлению позиций генетики в Советском Союзе. С первых лет существования института предпринимались попытки его закрыть или «перепрофилировать» в русло мичуринской биологии. Осенью 1959 года по прямому указанию Хрущева был уволен его первый директор – Николай Петрович Дубинин. Но ему удалось добиться назначения своим преемником другого выдающегося отечественного генетика – Дмитрия Константиновича Беляева. И борьба за генетику продолжилась. О стратегии коллектива ИЦиГ рассказывает академик Владимир Константинович Шумный, возглавлявший институт на протяжении двадцати с лишним лет:

 - При создании института Николай Петрович Дубинин поставил две основных задачи. Первая – возродить основные направления классической генетики, а также подготовить кадры для этой науки.  И это было сделано. Вторая – доказать практическую значимость и полезность этой науки. Поскольку именно обвинения в практической бесполезности были главным аргументом тогдашних противников генетики. Поэтому в ИЦиГ сразу было заложено несколько программ по генетике растений и животных сугубо прикладного назначения. Причем результатов надо было добиться именно генетическими методами.

В растениеводстве работа велась одновременно по нескольким направлениям. Лаборатория радиационной селекции задалась целью доказать, что методом радиационного мутагенеза можно получать полезные мутации. Исследования в этом направлении возглавил один из учеников известного генетика А.А. Сапегина Петр Климентьевич Шкварников. После разгрома генетики в 1948 году он некоторое время руководил колхозом в Крымской области, но в 1957 году сменил крымский климат на сибирский ради возвращения к научной деятельности.

Работа над новым сортом растений занимала немало времени. Сначала семена облучались, чтобы вызвать мутации, затем выбирались наиболее удачные мутации, исследовались. Затем сорт передавался на изучение государственной комиссии, после этого получался патент, разворачивалось производство семенного фонда. Все вместе занимало лет семь-восемь. Поэтому первый весомый результат – сорт яровой пшеницы «Новосибирская-67» – был получен только к 1967 году. У него было три автора – сам Шкварников, его ученик Иван Васильевич Черный и сотрудник Опытной станции (будущего ВАСХНИЛа) Виктор Петрович Максименко. Это был первый сорт, районированный для Сибири. Он оказался очень урожайным и на пике использования, в 1980-е годы, им засевали свыше 3 млн. гектар.

- В конце 1960х годов, выступая на очередном общем собрании СО РАН, Михаил Алексеевич Лаврентьев сказал, что создание одного этого сорта окупило все расходы на строительство первой очереди Академгородка, - продолжает свой рассказ академик. – Но главная заслуга этого сорта даже не в этом. Он дал мощнейший импульс для развития селекции пшеницы в Сибири, по сути, произвел некую «революцию» в этой сфере. И потом сорта пошли один за другим.

Параллельно шла работа в лаборатории, которую возглавлял ученик академика Н.И. Вавилова Александр Николаевич Лутков. Его коллектив создавал новые сорта сахарной свеклы методом полиплоидии (кратного увеличения числа хромосом). Для ускорения их работы в Абхазии был организован экспериментальный полигон, на котором можно было выращивать опытные партии свеклы круглый год, что позволило сократить время селекционного процесса в три раза. И результаты не заставили себя ждать – вскоре было создано три новых сорта – Кубанский, Первомайский и Киргизский, которые впоследствии были районированы и вошли в производство.

 - Районирование сорта – довольно сложная процедура, - поясняет Владимир Константинович. – Уже после того как сорт создан, его ожидает трехлетняя проверка госкомиссией и только по ее итогам он считается районированным. Система отбора довольно жесткая, из десяти новых сортов эту проверку проходят два-три. И принято считать, что если хоть один созданный сорт был районирован, то селекционер прожил жизнь не зря. За 55 лет работы в ИЦиГ было создано около ста сортов и порядка сорока из них – районированы. Так что, КПД у коллектива нашего института достаточно велик.

Третье направление в растениеводстве было представлено лабораторией гетерозиса (явление, когда гибрид получается «мощнее» родителей), которой руководил еще один ученик Вавилова – Юрий Петрович Мирюта. В этой лаборатории шла работа над новыми сортами кукурузы. К тому времени в США уже перешли на гибридную кукурузу, что позволило им повысить урожайность в два раза. Во время своего американского вояжа Н.С. Хрущев был изрядно впечатлен потенциалом этой сельскохозяйственной культуры. И вскоре в СССР началась массовая кампания по ее внедрению. Как это часто бывает административное руководство экономическими и научными процессами ни к чему хорошему не привело: кукурузу пытались выращивать чуть ли не в Заполярье и в итоге «кукурузный бум» стал источником всеобщих насмешек. Между тем, это была действительно перспективная культура и это понимали в ИЦиГ, где шла работа над силосными сортами кукурузы, приспособленными к сибирским условиям. И в середине 1960-х годов первый такой сорт – Сибирский-4 – был успешно районирован. Это был первый в Сибири сорт кукурузы, созданный по канонам генетики, на стерильной основе.

- Главным итогом работы, о которой мы говорили выше, - подводит итог академик Шумный – было то, что ученики Н.И. Вавилова доказали руководству страны: генетические методы селекции работают. Они дают превосходные результаты. И мир не ошибается, когда в создании новых сортов растений делает ставку именно на генетику. Это было очень важно для института, и для отечественной науки в целом.

Георгий Батухтин

На фото: П.К.Шкварников и И.В.Черный среди массива сорта пшеницы Новосибирская 67

2 июля 2013 года, в разгар баталий вокруг законопроекта реорганизации РАН, президент России внес в Думу проект Федерального закона «О Российском научном фонде». В результате, это достаточно важное и, в других обстоятельствах, заметное событие оказалось на периферии общественного внимания.

Но сейчас, когда закон вступил в силу, тем более следует разобраться, зачем создается фонд со столь претенциозным названием — Российский научный фонд (РНФ). В сопроводительных документах к законопроекту говорилось, что создание РНФ обусловлено «необходимостью совершенствования имеющихся механизмов финансирования в научной и научно-технической областях и потребностью в более гибком инструменте поддержки научных исследований, максимально учитывающем специфику данной сферы». Бюджетные учреждения (а именно в такой форме существуют РФФИ и РГНФ) получают соответствующее государственное задание от учредителя, имеют годовой цикл деятельности, и в этом смысле у РНФ, создаваемого в форме фонда, будет заметно большая свобода действий. Помимо отсутствия жесткой привязки к календарному году, Фонд сможет заниматься предпринимательской деятельностью, создавать для этого хозяйственные общества, учреждать собственные СМИ и т.д.

В качестве основной цели создания РНФ указывается «финансовая и организационная поддержка фундаментальных и поисковых исследований, подготовки высококвалифицированных научных кадров, развития научных коллективов, занимающих лидирующие позиции в определенной области науки». Предполагается, что Фонд будет проводить конкурсный отбор научных и научно-технических программ и проектов:

- для поддержки исследований, проводимых научными коллективами, отдельными учеными, в том числе — молодыми;

- для развития научных и научно-образовательных организаций, создания кафедр и лабораторий мирового уровня, проведения исследований и разработок мирового уровня, создания наукоемкой продукции;

- для развития международного научного сотрудничества.

Спектр решаемых задач, таким образом, довольно широк и естественный вопрос, который возникает, — откуда возьмутся деньги для реализации столь амбициозной программы. Предусматривается, что средства на финансирование программ РНФ пойдут не только из федерального бюджета, но и из доходов, получаемых от деятельности Фонда, а также добровольных имущественных взносов и иных не запрещенных законодательством поступлений. В качестве возможных жертвователей называются «институты развития» (Внешэкономбанк, «Роснано», «Российская венчурная компания»), а также крупнейшие компании с государственным участием, имеющие программы инновационного развития. Предполагается, что поскольку этими программами установлено, что у таких компаний расходы на исследовательские работы и модернизацию технологий уже в среднесрочном периоде должны в целом соответствовать аналогичным расходам крупнейших зарубежных компаний, работающих в сходных отраслях, то достигнуть этого можно, в том числе, и вкладывая деньги в РНФ.

Привлечение средств госкомпаний можно только приветствовать, однако более интересен вопрос о деньгах из федерального бюджета. Тут, судя по всему, предполагается не вложение в науку новых средств, а перераспределение имеющихся: в финансово-экономическом обосновании сказано, что «принятие Федерального закона «О Российском научном фонде» не повлечет возникновения дополнительных финансовых обязательств Российской Федерации». В бюджет РНФ могут пойти средства, перераспределяемые из федеральных целевых программ, также Фонду может быть передано финансирование программы мегагрантов.

Что еще? Бросается в глаза слово «научный» в названии Фонда — громкое название дано РНФ наверняка неспроста. В Указе президента № 599 от 7 мая 2012 года требуется обеспечить «увеличение к 2018 году общего объема финансирования государственных научных фондов до 25 млрд рублей». Пока два ведущих научных фонда, РФФИ и РГНФ, получают 9,5 млрд руб. И тут появляется еще один фонд, не фундаментальный и не гуманитарный, а просто научный фонд. С учетом того, что фонд для поддержки занимающих лидирующие позиции коллективов создается под патронажем Администрации президента, а действующие научные фонды, цитирую пояснительную записку, «не осуществляют поддержку проектов, направленных на развитие, повышение конкурентоспособности научных организаций и организаций высшего образования», может оказаться, что в борьбе за бюджетные 25 млрд РНФ будет первым среди равных.

Подобные предположения напрямую подтверждаются следующей фразой из финансово-экономического обоснования: «В дальнейшем финансовое обеспечение программы деятельности Фонда на трехлетний период возможно в том числе с учетом положений Указа Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 599 «О мерах по реализации государственной политики в области науки и техники», касающихся докапитализации научных фондов».

Слухи о создании «фонда Фурсенко» ходили давно, и законопроект напрямую разрешает госслужащим участвовать в работе высшего органа управления фондом — Попечительского совета, состоящего из 15 членов, назначаемых президентом России. Таким образом, ничего не мешает и лично Андрею Фурсенко стать, к примеру, председателем Попечительского совета РНФ. Так что у Минобрнауки будет программа поддержки 1000 ведущих лабораторий, а у Администрации президента — своя многомиллиардная программа для поддержки, опять же, самых лучших. При заметно большей гибкости в расходовании средств, чем у министерства.

Интересным моментом законопроекта является отсутствие в нем внятного указания на обязанность РНФ обнародовать результаты конкурсов (например, публикуя списки победителей на своем сайте). Пункт 5 части 2 статьи 3 законопроекта говорит лишь о том, что Фонд «распространяет информацию о программах и проектах, предусмотренных пунктом 1 настоящей части». Как и о чем распространять информацию, РНФ, видимо, будет решать сам.

Можно было бы возразить, что такие частности будут прописаны в Уставе организации, а не в законе. Но, как мы помним, РНФ создается для обеспечения потребности в более гибком инструменте поддержки научных исследований. И часть 2 статьи 2 законопроекта указывает, что «для создания Фонда и осуществления его деятельности не требуются учредительные документы, предусмотренные статьей 52 Гражданского кодекса Российской Федерации». Если перевести с юридического языка на русский, это означает, что у РНФ не будет Устава, т.е. руководящие органы Фонда не будут стеснены в своих действиях никаким документом, более подробно регламентирующим их деятельность, чем закон о РНФ (ну и российское законодательство вообще).

В итоге выходит, что многие миллиарды могут пойти в закрытую для внешних наблюдателей организацию, обладающую большой свободой рук. Вряд ли это повод для радости, поэтому в ходе обсуждения законопроекта — рассмотрение его Государственной Думой предварительно запланировано на октябрь — следует добиться четкой фиксации принципов открытости в работе РНФ, а также установить, что создаваемый фонд не будет претендовать на деньги РФФИ и РГНФ, удовольствовавшись программой мегагрантов и деньгами Газпрома с РЖД.

Новосибирск сегодня имеет заметный потенциал развития, в первую очередь, благодаря не утраченной полностью возможности взаимодействия с наукой. И хотя это относится, главным образом, к оборонке, рецепты ускорения технологического развития имеют общий характер.

Почему мы, имея в прошлом передовые позиции в ряде отраслей, сегодня обходимся тем, что предлагают по сходной цене иностранные производители? Возможно, нам этот шестой уклад не особенно нужен? Доступность, прежде всего — финансовая, лучших образцов современных технологий отбивает охоту у наших производителей вкладываться в собственные технологии.

И Запад, и Восток нам в этом услужливо подыгрывают, оттесняя Россию все дальше на задворки технологического прогресса. Наше отставание в технологической сфере на 15-20 лет объективно обусловлено ориентацией на импорт не только продукции, но и самих технологий. Все это ошибка, ошибка, и еще раз ошибка. Покупая сегодня самую передовую готовую  технологию, мы сами закладываем этим минимум 15 лет отставания.

Компания, которая «поделилась» своей технологией, все это время работала над ее совершенствованием. А купленная нами технология должна будет вырабатывать свой ресурс еще 25-30 лет, чтобы окупить затраты на ее приобретение. Так называемый «доступ к новейшим технологиям» это иллюзия. Пример — автопром в Китае. Все автомобили, выпускаемые китайскими заводами, на шаг отстают от новых западных моделей. Поэтому Китай вкладывает огромные средства в науку и собственные технологии. И только поэтому уже продает свои авто в России.

У нас осталась одна опора — оборонка, где использовать чужое часто бывает себе во вред. Соединим науку с оборонкой — получим выход в собственные гражданские технологии.

Правительство, если оно действительно заинтересовано в стимулировании инновационного производства, должно по-хозяйски относиться к тому, что имеет наша страна. Я не против приобретения передовых технологий у тех стран, которые их могут предложить. Но надо же понимать, что в условиях жесточайшей конкуренции на рынке это предприятие с самого первого шага должно быть заинтересовано в научно-технологической поддержке. Без этого лавры «передового» будут служить ему 2-3, от силы 5 лет.

В Новосибирске на наших глазах стареет вполне современное на момент открытия предприятие «Лиотех». Но прошло уже пять лет, конкуренты не дремлют, и без научно-технологической поддержки предприятие рискует так и не занять достойное место на рынке востребованной высокотехнологической продукции.

В мире все успешные компании имеют свои исследовательские центры. В той же Корее все крупные университеты находятся «на содержании» крупных компаний. Так они экономят на задельных исследованиях, перенося центр тяжести доведения до технологий на свои исследовательские центры. У нас же правительство качнулось в сторону технопарков. Для передовых в технологическом отношении стран это пройденный этап. Технопарки нужны для развития сектора мелкого бизнеса, без которого риск сесть на «иглу» импорта тоже очень велик.

Кроме того, надо знать, как работают индустриальные гиганты. Они выпускают конечную продукцию, которую мы видим в магазинах, на стройках, в заводских цехах. А вот комплектующие для них производят тысячи мелких (вплоть до семейных) предприятий. Это важнейший фактор технологической мобильности. Ничего уже изобретать не надо.

Я бы вернулся к советской системе, когда всякое министерство отчисляло 2% от оборота на прикладные исследования. Их нельзя было потратить ни на что другое, кроме как на исследования и разработки, но для конкретных предприятий. Надо вернуться к советским временам, когда в науке на рубль заработной платы приходилось 4-5 руб. прочих затрат. Это соотношение — фактор развития любого исследовательского института. У науки тоже есть свои технологии добывания знаний. Они должны развиваться опережающими темпами. Только тогда наука будет представлять интерес для промышленности высоких технологий.