Почти даровая энергия

Буквально на днях в правительстве Новосибирской области состоялось заседание рабочей группы по вопросам утилизации бытовых отходов. Примечательным моментом, на мой взгляд, была фраза врио губернатора Андрея Травникова относительно технологий сжигания ТБО. Дело в том, что в областное правительство поступило предложение по альтернативному варианту. Глава региона его озвучил, но при этом сделал характерную ремарку. По его признанию, он не приветствует сжигание мусора, поскольку, на его взгляд, еще не создано технологий, которые-де позволяют осуществлять эту процедуру без риска для экологии.

Примечательно то, что еще в 2011 году недалеко от Новосибирска – в Коченевском районе – группа компаний «Квант» построила небольшой спецзавод по сжиганию медицинских отходов и просроченных продуктов. Опасная органика без проблем сжигается в специальной печи, не давая никаких вредных выбросов – в точном соответствии с европейскими экологическими нормативами. Причем, важно здесь то, что данная установка спроектирована нашими, новосибирскими специалистами и построена на новосибирском предприятии.

Недавно это предприятие посетил начальник департамента промышленности, инноваций и предпринимательства мэрии г. Новосибирска Александр Люлько, чтобы «из первых рук» ознакомиться с этой разработкой.

Подчеркиваю, на предприятии сжигаются, в первую очередь, особо опасные медицинские отходы, которые просто-напросто нельзя выбрасывать в чистое поле, поскольку они содержат патогенные микроорганизмы. Такие отходы доставляются на предприятие в специальных пластиковых контейнерах. Рядом с печью находится автоматический подъемник, который понимает контейнер и вываливает содержимое в люк. Затем контейнеры обеззараживаются и возвращаются поставщику отходов для повторного использования. Если отходы относятся к очень высокому классу опасности, то они доставляются в пакетах, в них же и сжигаются. Помимо медицинских отходов здесь сжигаются и просроченные продукты, доставляемые в картонных коробках. В печь их отправляют вместе с коробками.

Директор предприятия Тимофей Федоров пояснил:

«Основной наш клиент – это иностранные компании, работающие в России. По мировым стандартам они не имею права что-либо выбрасывать на полигоны. Поэтому, следуя указанным правилам, они везут отходы к нам. На них приходится примерно 80 процентов сжигаемых отходов».

Чаще всего речь идет о просроченной продукции. Как правило, отечественные фабрики просроченный товар просто выбрасывают на помойку. Иностранные компании такого себе не позволяют (а таких у нас достаточно много, поскольку масса брендовых продуктов производится в России предприятиями, принадлежащими иностранцам). В силу установленных регламентов они вынуждены «неликвид» сжигать на специализированных предприятиях. Так что  можно смело сказать, что спецзавод «Квант» обеспечивает чисто европейский подход к решению таких вопросов.

На предприятии сжигаются  особо опасные медицинские отходы, которые просто-напросто нельзя выбрасывать в чистое поле, поскольку они содержат патогенные микроорганизмы Как работает эта система? Здесь важен сам принцип. Вначале отходы сжигаются при температуре около 850 градусов Цельсия. Розжиг осуществляется с помощью природного газа. В дальнейшем процесс поддерживается самостоятельно, поскольку калорийность биоотходов достаточно высока, и поэтому для горения не нужно использовать дополнительное топливо. Принципиальным моментом является дожиг образовавшихся газов в отдельной камере – вихревом дожигателе. Здесь создаются температуры выше 1000 градусов Цельсия. При такой температуре вредные компоненты уничтожаются.

Отметим, что используемый здесь вихревой дожигатель является изобретением директора ООО «Огневая технология» Геннадия Багрянцева. Достоинство данного изобретения в том, что благодаря ему дожиг осуществляется за очень короткое время  - в течение двух секунд (в силу интенсивного перемешивания образующихся газов с кислородом в вихревом потоке). Дальше газы охлаждаются и подвергаются обезвреживанию в щелочном растворе. Затем они пропускаются через специальный рукавный фильтр, и только после этого удаляются в атмосферу.

Замеры содержания выбросов осуществляются каждый квартал. Степень очистки, по словам Тимофея Федорова, составляет 99,5 процентов. Это очень высокий показатель, соответствующий уровню лучших ТЭЦ. Поэтому разговоры о том, что термическая утилизация якобы связана с вредными выбросами, означают плохое понимание физико-химической стороны такого процесса. Кстати, наглядным индикатором экологического состояния является наличие птиц, облюбовавших заводскую кровлю. Птицы, пояснил Тимофей Федоров, не живут в токсичной атмосфере. Кстати, в цехе я увидел и довольно упитанного кота, который всем видом своим показывал, что здесь он чувствует себя  достаточно комфортно. Единственно, что портит атмосферу цеха – это резкий запах формалина, исходящий от контейнеров с медицинскими отходами.

По большому счету, ничто не мешает применить указанную схему сжигания биоотходов для термической утилизации бытовой органики, используя подобные установки для выработки дополнительной энергии. Такую возможность подтвердил Тимофей Федоров. Сейчас спецзавод «Квант» выбрасывает тепло в атмосферу, поскольку изначально он не рассматривался как энергетический объект. Его производительность составляет порядка 250 кг отходов в час. Суммарная выработка тепловой энергии - чуть больше мегаватта. Этого спокойно хватит на многоквартирный дом площадью 60 тысяч кв. метров. По идее, ничто не мешает организовать цикл теплоснабжения. Мало того, можно даже осуществлять комбинированную выработку тепла и электричества. То есть бытовая органика вполне пригодна в качестве «альтернативного» вида топлива. Необходимо только внести некоторые изменения в конструкцию для повышения производительности установки. Например, создать вращающуюся печь с производительностью пять тонн в час. Такой вариант, кстати, уже обсуждался с муниципальными органами.

Проблема в том, отмечает Тимофей Федоров, что у нас в стране довольно трудно решить вопрос с подключением потенциальных потребителей энергии. Так что в настоящее время спецзавод «Квант» получает доход исключительно за утилизацию опасных отходов. То есть сжигает за деньги то, что нельзя выбросить на полигон.

Срок окупаемости в этом случае растягивается лет на шесть (общий объем инвестиций составил где-то 80 миллионов рублей). Понятно, что в случае подключения потребителей к теплу и электричеству можно изменить сам источник дохода. Скажем, получать бесплатно органические отходы, а тепло и электричество продавать. Такая схема, думаю, устроила бы всех – и население, и власть, и предприятие. Проблема только в том, что этот вариант в нашей области почему-то до сих пор не рассматривается. Но это уже вопрос к региональному руководству.

И напоследок. ГК «Квант» уже занимается промышленным изготовлением таких установок на новосибирских предприятиях. Самое интересное, что появились заказы из других городов страны. А тем временем в областном правительстве обсуждается вопрос о закупке импортных мусоросортировочных линий. О спецзаводе «Квант» там либо не знают, либо он в правительстве никого не интересует.

Олег Носков

Сдвиг научно-технологических приоритетов

До 4 декабря Минобрнауки проводит грантовый конкурс (оператором которого выступает РВК) проектов центров Национальной технологической инициативы (НТИ) в российских университетах и научных институтах. Директор департамента науки и технологий Минобрнауки Сергей Матвеев рассказал «Чердаку», зачем нужны такие центры, на какую поддержку они могут рассчитывать и почему без глобального партнерства не обойтись.

[Chrdk.]: Зачем нужны центры НТИ в университетах и научных институтах?

[Сергей Матвеев]: Университетские центры в системе координат НТИ — своего рода исследовательско-разработческая инфраструктура новых рынков. Когда мы говорим о рынках товаров или услуг, скажем NeuroNet, AutoNet, FoodNet, мы говорим в терминах бизнеса, в терминологии характеристик и образов продукта. Но чтобы создать такие продукты, нужен целый ряд технологий. Ряд технологических решений оказываются значимыми не для одного, а практически для всех рынков. Именно от инвестиций в области исследований и разработок, направленных на получение таких технологий, эффект будет максимальный — «сквозные технологии» мультипликативно затронут значительно большее количество компаний и повлияют не только на компании НТИ, но и на достаточно стабильные, «классические» секторы экономики. Поэтому Центры НТИ — это точки, где агрегируются компетенции для развития технологий в определенной области. Большие данные, искусственный интеллект, квантовые технологии, новые и портативные источники энергии и так далее — всего выделено 10 таких областей.

Центры НТИ и образованные ими консорциумы не только концентрируются в этих областях — они должны стать понятной и комфортной для бизнеса «точкой входа» для получения компетенций, людей, технологических решений, для оказания услуг по разработке и апробации новых продуктов. Это «интерфейс», открытая система взаимодействия. Пока открытость не вполне свойственна нашим научным организациям — с университетами дело обстоит лучше, но придется научиться.

Наконец, Центры НТИ — это инфраструктура для научного, технологического и предпринимательского творчества, точка формирования новой технологической культуры, популяризации, продвижения, разъяснения технологических возможностей и решений для общества.

[Ch.]: Какие задачи они будут решать в рамках НТИ в целом? Какое место эти центры НТИ займут в уже существующей научной и инновационной инфраструктуре?

[СМ]: Это более чем значимый проект для университетской среды. Она сегодня обрела «массу» в части исследовательского потенциала: в университетах более 60 тысяч научных работников и совокупный объем внутренних затрат на исследования и разработки [составляет] более 60 миллиардов рублей, почти столько же сколько в академическом секторе, но эта «масса» пока что не обрела «форму». Мало каким из университетов удалось сформировать бренд специализации — своего рода центра компетенций в той или иной области. Хотя такие примеры появляются.

Фактически, центры НТИ — это центры с явно выраженным приоритетом. Они обеспечивают формирование исследовательских заделов в области «сквозной технологии», обеспечивают достаточный объем взаимодействия с рынком, в первую очередь, через профессиональный технологический трансфер. Наконец, они готовят не только исследователей и разработчиков, но и инженеров, и, что не менее важно — грамотных потребителей через сетевое образование. Здесь, я думаю, проект идеально стыкуется с проектом Университета НТИ «20.35», который предоставит инфраструктуру для ведения такой образовательной деятельности.

Что важно, «сквозные технологии» НТИ — это не совсем технологии, они не вполне соответствуют классическому определению технологий. Это, скорее, мультидисциплинарные области, в которых возможно создание таких технологий. Например, очевидно, что «сенсорика и компоненты робототехники» или «управление свойствами биологических объектов» потребуют взаимодействия коллективов биологов, химиков, математиков, и даже юристов, социологов и философов. Это переформатирование направлений в науке, своего рода сдвиг приоритетов, который в масштабах России даст то, чего нам необходимо добиться — изменение архаичной дисциплинарной структуры исследований и разработок, которая с незначительными изменениями сохраняется с 60−70-х годов прошлого столетия. Проект даст и расширение участия России в наиболее динамично растущих областях исследований и разработок, которое сегодня не превышает 3%.

[Ch.]: Почему центры НТИ должны заниматься не только научными исследованиями, но и разработкой образовательных программ?

[СМ]: Еще раз подчеркну три цели важных задачи центра НТИ — все это точно определено в постановлении правительства о реализации проекта.

Первая — концентрация. Не теряя широты спектра исследований и разработок, сконцентрироваться на том, что дает необходимые «сквозные технологии» — это концентрация не только своя, но и партнеров, в рамках консорциума. Отсюда и индикаторы — соотношения объемов НИОКТР и показатели созданных и используемых результатов интеллектуальной деятельности.

Вторая — кооперация. Нужно взаимодействие, и в части постановки исследовательских задач, и в части поиска сфер применения результатов, и в конечном итоге — их легального трансфера. Знания должны трансформироваться центром в экономические ценности и ресурсы — отсюда индикатор доходов от распоряжения интеллектуальной собственностью.

Третья — компетентность. Повышение как собственной компетентности, так и исследовательского и предпринимательского сообщества в целом. Технологические изменения — это не только исследования и разработки, это инженерия, сервисное сопровождение, это много разных людей. Наконец, это квалифицированный потребитель. Мы все время слышим от многих уважаемых ученых, академиков: «результаты науки не покупают, экономика не заинтересована в науке». Но для того, чтобы экономика была заинтересована, ей нужен покупатель продукта, поэтому задача очевидна — нужно создать потребителя. Можно сколь угодно увлекательно рассказывать о геномном редактировании, но давайте посмотрим, сколь велика доля населения — не только в России, но и в экономически развитых странах — готового использовать такие методы терапии.

Поэтому в идеале круг обучающихся в рамках программ, подготовленных Центром, должен превысить очный контингент, и это не только программы бакалавриата и магистратуры, это среднее профобразование и даже научно-популярные курсы для школьников, в том числе гармонизированные и погруженные в сеть Кванториумов.

[Ch.]: Почему центры должны создаваться в партнерстве с другими университетами, «научными, инжиниринговыми, производственными и иными организациями, в том числе зарубежными»?

[СМ]: Мы понимаем, что критической массы даже университетов-лидеров недостаточно для технологического рывка. Научная политика, и мы здесь не исключение, во всех странах направлена на рост «критической массы». Этого можно достигать несколькими способами: хэдхантингом, как в США, масштабными программами стажировок с последующим возвращением носителей знаний, как в Китае. Либо, как в ЕС — компенсировать недостаток «массы» количеством кооперационных связей. Центры НТИ — это как раз про резкий, порядковый рост таких связей с бизнесом, научными организациями. По поводу зарубежной кооперации — далеко не по всем значимым областям исследований и разработок мы имеем полный набор компетенций, как предметных, так и исходя из непрерывности уровней готовности технологий. Где-то с наукой хорошо, но не очень удачно с инженерной школой, а где-то предпринимателей в соответствующей сфере нет. Задача Центра НТИ — найти взаимовыгодных и взаимодополняющих партнёров. Это не то международное взаимодействие, которое было еще десять лет назад в вузах — поездки, конференции, общение. Это уровень прагматичной кооперации, когда каждый университет должен задать вопрос, зачем он работает с зарубежным партнером — для получения недостающих компетенций или для получения средств от распоряжения своими результатами, либо это партнёрство для выхода на глобальный рынок идей и технологий.

[Ch.]: Что вы понимаете под развитием информационной инфраструктуры для реализации «дорожных карт» НТИ?

[СМ]: Эта широкая формулировка подразумевает любые информационные системы и решения, которые позволят развивать «сквозную технологию». В одном месте должны быть все ресурсы — доступ к публикациям и патентам, аналитические инструменты для оценки и поиска ниш, системы цифрового проектирования и моделирования, «большие данные» первичных исследований, «цифровые двойники» центров коллективного пользования, системы для специфичного управления правами на результаты интеллектуальной деятельности. Каждая сквозная технология будет требовать своего набора решений, и тут нет ограничений. Важно одно — решения должны быть облачными и доступны любому взаимодействующему с Центром НТИ субъекту, будь то увлеченный своей идеей студент или заинтересованный предприниматель и российский, и зарубежный. В этой части Центры НТИ входят в мэйнстрим программы «Цифровая экономика».

[Ch.]: Расскажите подробнее о самом конкурсе. Кто будет оценивать поступившие заявки? Почему оператором конкурса выступает РВК?

[СМ]: РВК концентрирует сегодня все ресурсы и функции сопровождения проектов дорожных карт НТИ. Совершенно логично, что и сопровождение программ развития Центров НТИ тоже обеспечивает РВК. Это дает возможность отслеживать и выстраивать «матрицу» взаимодействия, которая и дает устойчивость всей Национальной технологической инициативе. Строки в этой матрице — наиболее значимые рынки, а столбцы — области формирования «сквозных технологий».

[Ch.]: Какие результаты работы центров НТИ и когда рассчитывает увидеть министерство? Как долго будут поддерживаться отобранные центры НТИ и на какое развитие они могут рассчитывать?

[СМ]: С одной стороны, проект достаточно долгосрочный — не менее 5 лет. С другой, первый год — выстраивание организационной структуры, концентрация исследовательского потенциала, партнерских связей, достройка инфраструктуры и информационных решений. Второй год должен принести заметный рост и в части обучающихся, ориентированных на «сквозную технологию», в части и охраняемых результатов, и их трансфера. Третий-четвертый год должны завершиться увеличением доходов от трансфера технологий и кооперации, в том числе международной. Фактически это возможность самостоятельно начать инвестировать в более рискованные исследования. На пятый год нужно обеспечить относительную финансовую стабилизацию и устойчивость Центров.

[Ch.]: О каких суммах грантов идёт речь?

[СМ]: Общая сумма ежегодной поддержки из бюджетных источников всего проекта сейчас составляет около 2 миллиардов рублей. За счет прямого или косвенного софинасирования проекта Центра в рамках консорциума это будет гораздо больший объем, ведь каждый из участников имеет собственные как бюджетные, так и внебюджетные ресурсы. Объем поддержки каждого центра определяется индивидуально его программой — они все слишком разные. Кроме того, предварительно мы ориентируемся на поддержку 10 проектов, но сколько их будет на самом деле, покажет конкурс — здесь решение будет приниматься межведомственной рабочей группой под руководством [помощника президента России] Андрея Белоусова и [вице-премьера] Аркадия Дворковича. Задача проекта — добиться нужного для устойчивости НТИ количества Центров, но не в ущерб их качеству.

Крахмал для «сланцевой революции»

Сегодня, пожалуй, даже закоренелым скептикам становится понятно, что «сланцевая революция» состоялась, хотя долгое время новые технологии газо- и нефтедобычи не воспринимали всерьез. Еще в начале 2014 года, когда нефть котировалась на уровне более 100 долларов за баррель, многие эксперты (не только российские, но и зарубежные) были уверены в том, что эпоха дешевой нефти завершилась, и потребителю-де придется привыкать к дорогим углеводородам. Обвала нефтяных цен никто особо и не ждал, но он произошел вопреки прогнозам и как раз благодаря наращиванию добычи нетрадиционным способом. Несмотря на скепсис, «сланцевая революция» оказалась реальностью, открыв миру новые источники углеводородов.

«Сланцевую революцию» принято считать пятой революцией в области газо- и нефтедобычи. Связывают ее, прежде всего, с США, где с конца 1990-х годов стали осваивать технологию горизонтального гидроразрыва пластов. Отметим, что новая технология демонстрирует ежегодный прирост нефтедобычи на уровне 1,5 млн барреля в сутки. А в будущем, возможно, эти показатели вырастут еще.

Также заметно растут инвестиции в сланцевую добычу, а средний показатель роста сланцевых компании в несколько раз превышает показатели для компаний, использующих «традиционные» технологии (в том числе – добычу на шельфах).

Отметим, что в США насчитывается более 20 сланцевых месторождений, где можно добывать углеводороды с приемлемой рентабельностью. Согласно исследованиям Harvard Business School, к 2020 году производство нефти в США может вырасти до 11 млн баррелей в сутки. Если это произойдет, то Америка вытеснит нашу страну со второго места в ряду крупнейших производителей углеводородов.

Аналогично выглядит ситуация и по сланцевому газу. Согласно недавним прогнозам, США стоит на пути к тому, чтобы к 2022 году стать вторым в мире экспортером сжиженного газа. Эксперты полагают, что американцы нарастят экспортные возможности исключительно благодаря росту сланцевых углеводородов в этой стране.

С прошлого года Китай вошел в тройку мировых лидеров (вместе с США и Канадой) по производству сланцевого газа Вслед за Америкой сланцевые технологии стали осваивать другие страны. Так, с прошлого года Китай вошел в тройку мировых лидеров (вместе с США и Канадой) по производству сланцевого газа, нарастив объемы добычи «голубого топлива» до 7,8 млрд кубических метров. Согласно научным оценкам, на территории Сычуаньской впадины и прилегающих к ней морских областях геологический запас сланцевого газа составляет не менее 763 млрд кубометров.

Кстати, запасы сланцевого газа имеются и на территории некоторых европейских стран. Например, в Германии этих запасов хватит на 13 лет. Такие же месторождения есть и на территории Нижней Австрии, способные покрыть потребности в газе на 30 лет. Поэтому для европейцев вырисовывается дилемма: добывать газ самостоятельно или покупать его в других странах? Почему бы не рискнуть и не снизить зависимость от внешних поставок? Вопрос, вроде бы, звучит резонно. Однако на практике ситуация со сланцевым газом выглядит не так уж гладко.

Ахиллесовой пятой сланцевой добычи является то, что она вступает в прямое столкновение с требованиями по экологии. В наше время это считается серьезным изъяном, особенно, когда речь заходит об европейских странах. Защитники окружающей среды серьезно опасаются, что используемые в технологии гидроразрыва пластов вредные химические компоненты (например, бензол) смогут проникнуть в слои с грунтовыми водами. Соответственно, это обстоятельство рано или поздно приведет к тому, что эйфория, связанная с газовым бумом, спадет. И в свете увлечения «зелеными» технологиями закономерно возникает вопрос: можно ли сделать сланцевую добычу экологически безопасной?

В Австрии не так давно попытались реализовать именно такой проект, который исключал применение вредной «химии». Жидкая смесь для разрыва пласта состояла из воды, песка и кукурузного крахмала. Этот состав использовался в пределах замкнутого водооборота и затем подвергался вторичной переработке. Правда, под влиянием «гражданских активистов» проект был свернут. Эксперты, со своей стороны, сочли его экономически нецелесообразным. Надо сказать, что и в США экологи также время от времени выступают против технологии гидроразрыва. О чем это говорит? О том, что сланцевым компаниям когда-нибудь обязательно придется искать экологически приемлемый вариант. И в этом случае незавершенный австрийский проект может рассматриваться в качестве очень важного прецедента. Возможно, с точки зрения рентабельности здесь было много вопросов. Однако надо понимать, что любая серьезная инновация не обещает с первых шагов моментальной финансовой отдачи.

Для нас принципиально важно то, что в составе упомянутой смеси для гидроразрыва пластов фигурировал крахмал. Дело в том, что крахмал является ценным веществом для разных областей применения - не только для пищевой и фармацевтической, но также и для химической промышленности. Он может активно применяться там, где необходимо использование вязких жидкостей. В той же газо- и нефтедобыче. Производные крахмала, в частности, используются в буровых растворах для экологически безопасного повышения рентабельности скважин: созданный на крахмальной основе гель позволяет «выдавить» на поверхность остатки углеводородов, не нанося при этом большого ущерба природной среде. Как заметил по этому поводу старший научный сотрудник Института цитологии и генетики СО РАН Вадим Хлесткин:

«Таких полимерных материалов, которые могли бы растворяться в воде и давать вязкие растворы, не так уж и много. И многие из них связаны с природным сырьем. Это либо производные целлюлозы, либо производные крахмала».

Как мы знаем, главным источником крахмала могут быть либо зерновые культуры, либо картофель. Картофель в данном случае представляется более перспективной культурой – ввиду своей высокой урожайности, неприхотливости и благодаря относительно простой агротехнике. Самое важное для нас, жителей Новосибирской области, - то, что картофель прекрасно растет и в Сибири. При надлежащей организации дела сибирское картофелеводство может сыграть серьезную роль в экономике страны – в том случае, если картофель будет рассматриваться не просто как пищевой продукт, а именно как сырье для переработки, включая сюда и химическую промышленность. Как мы уже писали, в настоящее время в Новосибирской области стартует совместный российско-китайский проект полного цикла по селекции, выращиванию и переработке картофеля. Пока что речь идет о производстве пищевой продукции, однако в случае успешной реализации данного проекта в стране может возникнуть весьма перспективное направление, ориентированное на химическую промышленность.

Стоит иметь в виду, что Россия не сможет бесконечно оставаться в стороне от «зеленых» трендов. Создание экологически безопасных технологий для газо- и нефтедобычи в ближайшее время обещает стать очень актуальной задачей. То же самое касается и Китая, активно включившегося в «сланцевую революцию». Учитывая то обстоятельство, что с недавнего времени борьба за экологию стала ключевым программным положением китайской коммунистической партии, стоит ожидать постепенного перехода на «зеленые» технологии гидроразрыва пластов. В этом случае совсем не исключено, что сланцевая добыча в этой стране породит большой спрос на крахмалосодержащее сырье. Следовательно, вопрос переработки картофеля будет поднят на новый, более высокий уровень. И если отношения между нашими странами не ухудшатся, то нас ждет дальнейшее укрепление сотрудничества по вопросам современного картофелеводства. Забегать слишком далеко вперед пока не стоит, но в любом случае «картофельная тема» в ближайшей перспективе способна будет принять очень нестандартный формат.

Олег Носков

Энергия курильского вулкана взята под контроль Торнадо

Компания "Модульные Системы Торнадо" завершила основной объем работ по созданию автоматизированной системы управления технологическими процессами (АСУТП) на Менделеевской ГеоТЭС, работающей у подножия одноимённого вулкана на острове Кунашир. Работы осуществляются в рамках реконструкции геотермальной электрической станции, включённой в программу развития нетрадиционной энергетики на Курильских островах.

В настоящее время успешно прошли тестовые испытания программно-технического комплекса “Торнадо-N”. На первом этапе  под управлением АСУТП был осуществлен пуск сепарационной установки одной из четырёх скважин, узла общих коллекторов отсепарированной воды и пара перед бинарной энергетической установкой (БЭУ), двух воздушных компрессоров, вспомогательного и электротехническое оборудования станции.

В дальнейшем (в 2018 году) планируется осуществить пуск еще трех сепарационных установок (скважин), что позволит увеличить мощность станции с 3,6 МВт до 7.2 МВт.

Генеральный директор ГК «Модульные Системы Торнадо» Олег Сердюков прокомментировал ситуацию с затянувшейся модернизацией ТЭС: «Главные трудности связаны с двумя факторами – затянувшиеся сроки строительства и банкротство компании-проектировщика и одного из основных исполнителей работ по монтажу и наладке АСУТП. Фактически все работы по АСУТП пришлось взять на себя нам, а доделывать за кем-то всегда не просто. Некоторым сюрпризом  для нас, о котором никто не предупреждал, стала высокая  степень сейсмичности, что потребовало сертификации ПТК «Торнадо» по сейсмичности до 9 баллов, кроме того, в атмосфере высокая концентрация серы, что приводит к образованию на оборудовании серной кислоты. По итогу эксплуатации, возможно, потребуются дополнительные меры по защите оборудования».

Специалисты новосибирской компании “Модульные Системы Торнадо” осуществили поставку оборудования для АСУТП собственного производства, разработали и настроили прикладное программное обеспечение, а также провели пусконаладочные работы по АСУТП под "ключ", включая наладку верхнего и полевого уровня.

Пусковой объект станет одним из основных источником электроэнергии для Южно-Курильска, Горячего Пляжа и Менделеево.

Для справки:

«Модульные Системы Торнадо» является одной из немногих компаний, внедряющей  комплексы собственной разработки для автоматизации критически важных объектов промышленности. Компания отвечает за весь цикл производства, является  разработчиком  и интегратором микропроцессорных средств автоматизации, проектной и наладочной организацией, внедряющей системы АСУТП на объектах промышленности. Универсальные системы автоматизации и контроля, разрабатываемые  ГК «Модульные Системы Торнадо», применимы в различных отраслях – энергетике, приборостроении, тяжёлой и лёгкой промышленности, жилищно-коммунальном хозяйстве. Аналогов таких систем за рубежом нет.

Разработки «Модульных Систем Торнадо» сегодня применяются на новосибирской ТЭЦ-5, НАПО имени Чкалова, на Российских железных дорогах, на энергетических объектах в Краснодарском и Красноярском краях, а также на теплоэнергетических объектах за границей – в Казахстане, Сербии, Боснии и Герцеговине. Всего за время работы компании осуществлено более 200 проектов внедрения полномасштабных АСУТП. Сегодня «Модульные системы Торнадо» является ведущим российским разработчиком и поставщиком средств автоматизации, систем управления и программно-технических комплексов. Системы применяются в энергетике — ТЭЦ, ГРЭС, как в России, так и за рубежом. В 2016 году компания вышла на серийное производство промышленных компьютеров IPC Gridex.

Не Маском единым

Не так давно мы в очередной раз поднимали тему проектов компании SpaceX и той роли, которую они моут сыграть в развитии современной космонавтики. Но справедливости ради отметим, что Илоном Маском и его командой эта тема совсем не исчерпывается. И сегодня мы предлагаем вашему вниманию еще один текст, посвященный теме космического предпринимательства. А толчком для его написания послужила публичная лекция, прочитанная Алексеем Тарараем на одном из мероприятий, популяризирующем достижения науки.

Вообще, бизнес был задействован в освоении космоса практически с самого начала (если мы говорим про западную космонавтику). Но это был крупный бизнес и речь шла о мега-проектах, подкрепленных государственным заказом (прежде всего, со стороны НАСА). К примеру, программа многоразовых челноков Space Shuttle реализовывалась силами крупных корпораций – Boeing, Lockheed Martin и ATK– и стоила порядка 210 млрд долларов. Программа работала с 1981 по 2011 год (за это время было произведено 135 стартов), а затем была закрыта, по официальной версии – из-за нескольких аварий с человеческими жертвами, но, как уверены некоторые эксперты, свою роль сыграла и ее высокая цена.

Но, начиная с тех же 1980-х годов, фиксируются первые попытки выйти на американский космический рынок со стороны небольших игроков, которые предлагают более скромные проекты с относительно небольшими сметами.

Американский летчик и астронавт Дональд Слейтон принадлежит к числу пионеров космического предпринимательства И к числу «пионеров» этого направления стоит отнести Дональда Слейтона. Летчик ВВС, участвовавший во Второй мировой войне, участник первой группы американских астронавтов (так и не полетевший в космос из-за проблем с сердцем), зам. директора НАСА по подготовке экипажей во времена программы «Союз-Апполон» и «лунной гонки» - вот основные вехи его биографии. В 1982 году он покидает НАСА и два года спустя создает свою фирмы Space Services Inc., которая занималась конструированием ракет для малых полезных грузов.

Задача оказалась непростой – из трех первых запусков удачным оказался только один, и то он был суборбитальным (на высоту около 100 километров). Это привело к корректировке планов, и ныне компания (уже без Слейтона, скончавшегося от рака в 1993 году) занимается выведением на суборбитальную орбиту небольших грузов (чаще всего, это урны с погребальным прахом). Стоит это около полутора тысяч долларов.

Слейтон был в числе первых, но далеко не самым успешным предпринимателем от космонавтики. Тем более, НАСА, работая над оптимизацией расходов по освоению ближнего космоса, стало проводить более открытые конкурсы на подряды, в частности по созданию орбитального грузового космического корабля. Кстати, именно этой возможностью воспользовался Илон Маск, и она позволила его компании SpaseX выбраться из непростой экономической ситуации после ряда неудачных запусков. НАСА же в настоящее время рассчитывает на удешевление доставки грузов на орбиту (для той же МКС) в разы по сравнению с услугами челноков Space Shuttle. Эти же контракты открыли американский рынок и для российских производителей двигателей.

Наступивший XXI век внес изменения не только в состав подрядчиков, но и в ряды заказчиков.

Один из положительных примеров связан с программой фонда X Prize. В ее рамках проводятся конкурсы различных проектов от частных лиц и небольших компаний – социальных, инженерных и т.п., – победитель которых получает сумму, покрывающую затраты (или значительную их часть) на реализацию собственно проекта. Нашлось здесь место и космосу.

Приз Ansari X Prize был выигран участниками проекта «Tier One», разработавшими воздушно-космическую систему «SpaceShipOne» Первым таким конкурсом был Ansari X Prize. Приз в 10 млн долларов должен был достаться первой негосударственной организации, совершившей два пилотируемых суборбитальных космических полёта на одном многоразовом космическом аппарате в течение двух недель. 4 октября 2004 г. приз был выигран участниками проекта «Tier One» (запущенного одним из основателей Microsoft Полом Алленом для продвижения космического туризма), разработавшими воздушно-космическую систему «SpaceShipOne».

При конструировании этого космического корабля был применён ряд оригинальных решений. Главным из них стало использование специально разработанного гибридного двигателя, работающего на полибутадиене и оксиде азота(I) (N2O). Всего аппарат совершил 17 полётов, в том числе три – суборбитальных космических, то есть выше 100 км.

Но не все ожидания организаторов конкурса сбылись: они предполагали, что конкурс станет мощным импульсом для развития сегмента пилотируемых суборбитальных полетов и привлечет в это направление много новых участников. На деле же после того, как приз достался победителю, со стороны большинства остальных соискателей наблюдалось угасание интереса к этой сфере.

Не стал пока прорывом и другой конкурс Фонда – Google Lunar X Prize. Согласно его условиям, приз (30 млн долларов) достанется команде, первой создавшей луноход, который сможет доставить на Луну груз массой 500 грамм (вымпел, изготовленный Фондом), проедет по поверхности не менее 500 метров и передаст на Землю заранее оговоренный объём информации, куда войдут фото- и видеоизображения, а также объём заранее записанных на Земле данных. Общий объём переданной информации должен быть не менее 500 мегабайт за 2 сеанса связи.

Запуская этот конкурс, глава и основатель фонда Питер Диамандис заявил: «Цель конкурса в том, чтобы стимулировать развитие недорогих методов для автоматизированного исследования космоса.

Мы надеемся, что с помощью конкурса будет создана технология, которая действительно начнёт коммерческую революцию, будут созданы новые типы компаний и новые типы космических аппаратов для исследования космического пространства», «что значительно сократит стоимость исследования космоса».

Пока что приз еще ждет своего победителя.

Ну а самым успешным с точки зрения бизнеса результатом «космических» конкурсов X Prize стало приобретение системы «SpaceShipOne» миллиардером Ричардом Брэнсоном, основателем фирмы Virgin Galactic. Один из самых богатых жителей Великобритании с состоянием в 5 млрд долларов, он известен давно вынашиваемой концепцией переноса в космос всех вредных производств и даже городов (с целью превратить саму нашу планету в один большой парк отдыха). С подобными мечтами выступают многие фантасты и футурологи, но в отличие от них, Брэнсон вкладывает в развитие космической инфраструктуры свои средства, причем, немалые. В частности, в деятельность компании по космическому туризму - Virgin Galactic. Пока она осуществляет только суборбитальные полеты: сначала подъём до 16-километровой отметки с помощью самолета-разгонщика, затем происходит отстыковка космолёта SpaceShipTwo, и дальнейший путь он проделывает самостоятельно. Время полёта — 2,5 часа, из них в невесомости — 5-6 минут. На борту космолёта может находиться до восьми человек одновременно: двое пилотов и шесть пассажиров.

Не все проходило гладко, в 2014 году один из полетов закончился аварией с человеческими жертвами. Но Virgin Galactic продолжает свою деятельность и даже анонсирует новые проекты, в настоящее время проходит тестирование второго поколения кораблей, в 2018 году должно начаться их коммерческое использование.

Предприниматели берутся осваивать далеко не только орбитальное пространство. Компания Planetary Resources, среди инвесторов которой основатель Google Ларри Пейдж и кинорежиссер Джеймс Кэмерон, разрабатывает корабли, которые будут добывать полезные ископаемые на астероидах. Компания Inspiration Mars заявляла о готовности отправить пилотируемый корабль к Марсу в 2018 году (правда, в последний год они несколько снизили свой энтузиазм касательно сроков), а проект Mars One и вовсе направлен на колонизацию Марса в следующем десятилетии.

Весьма перспективными считаются разработанные и уже совершившие первые запуски возвращающиеся ракеты (точнее их первые ступени, которые после посадки в заданном месте можно восстановить и снова использовать), что еще более снижает стоимость вывода килограмма полезной нагрузки на орбиту. И в этом направлении успешно работает не только компания Илона Маска.

До сих пор мы говорили преимущественно об американской (и в меньшей степени об европейской) космонавтике. Но есть на рынке космического предпринимательства и российские игроки. Например, «Лин Индастриал» несколько лет занималась разработкой микроракеты «Таймыр» в Подмосковье. В декабре 2016 года, после взрыва во время испытаний эта работа была приостановлена, но уже этой осенью компания объявила о ее возобновлении в сотрудничестве с группой компаний «Галактика». Сейчас речь идет о двух типах носителя: кислород-метановый, стартовой массой около 20 тонн для вывода аппаратов до 200 кг на низкие околоземные и солнечно-синхронные орбиты. И второй вариант твердотопливного носителя стартовой массой около 2 тонн для вывода полезных нагрузок массой до 10 кг на приполярные орбиты и до 200 кг на суборбитальные траектории. Также зимой этого года прошли успешные испытания малого ракетного двигателя компании «НСТР Ракетные Технологии». Конечно, до успехов Маска и Брэнона им далеко. Но отказ Роскосмоса заниматься созданием своей микроракеты и закрытие российско-украинского конверсионного проекта «Днепр», с которым практически невозможно было конкурировать из-за низкой стоимости баллистических ракет, произведенных еще в СССР, открывает перед нашими разработчиками новые перспективы.

Завершая тему, перечислим лишь некоторые факторы, которые будут и впредь способствовать развитию частных космических компаний. Во-первых, с каждым днем все больше технологий, для работы которых требуются большое количество спутников – это и различные системы навигации (такие как ГЛОНАСС и GPS), и системы «цифрового земледелия», и глобальный интернет. Во-вторых, растет число компаний, которым по силам изготовить спутники, но «не по карману» оплатить их вывод на орбиту крупным агентствам (Роскосомос, НАСА и т.п.). В третьих, с каждым годом все актуальнее проблема уборки космического «техногенного мусора» с орбиты нашей планеты. В результате мы видим целый класс задач, каждая из которых в отдельности не интересна крупным игрокам (в силу малых объемов). Но в совокупности они образуют рынок, способный «прокормить» достаточное количество «некрупных» участников. Причем, на фоне большинства из них даже Маск с его проектами будет выглядеть гигантом. И поскольку есть люди, готовые платить за выполнение своих небольших заказов, то будут и компании, которые возьмутся за это. А в целом, этот рынок будет и дальше служить источником оригинальных и дешевых технологических решений, помогая тем самым развитию «большой» космонавтики.

Наталья Тимакова

«Есть резон в образовании министерства науки»

Академик Александр Сергеев был избран президентом Российской академии наук в конце сентября, и с ним в РАН связывают надежды на восстановление статуса академии и качественные перемены в государственной научной политике. В наследство новому руководителю досталась масса нерешенных проблем: судьба академических институтов, разделение полномочий с Федеральным агентством научных организаций (ФАНО), неопределенное положение РАН в структуре управления наукой в стране, снижение престижа научной профессии и критика существующей системы присуждения ученых степеней.

В интервью корреспонденту «Интерфакса» Алексею Курилову академик Сергеев рассказал о своем критическом отношении к резонансной реформе науки 2013 года, планируемой корректировке закона о РАН, планах по изменению статуса академии наук, и высказал свою позицию по поводу идеи о создании отдельного министерства науки.Президент РАН: есть резон в образовании министерства науки

- Александр Михайлович, вы на посту президента Российской академии наук уже без малого два месяца. У вас было много встреч, консультаций, совещаний, собраний, не считая заседаний правительства РФ, в которых вы тоже теперь принимаете участие. Что лично вы считаете самым главным итогом этих двух месяцев?

- Я думаю, что самым главным итогом является то, что мы постепенно двигаемся в направлении консенсуса между Российской академией наук и органами власти в том, чтобы роль Российской академии наук в жизни страны в развитии науки повышалась. Это один из существенных тезисов моей, или я могу сказать – нашей предвыборной программы. И более того, это первый тезис, с которого программа начинается.

Я считаю, что если мы не определимся с нашим общим и единым пониманием роли науки в стране и роли академии наук в развитии этой науки, то мы будем попросту терять время. И те задачи, которые стоят перед страной в плане научно-технологического развития, будут выполняться, так скажем, не столь эффективно и не столь быстро.

Нам совершенно необходимо вернуть реальный статус Российской академии наук с тем, чтобы она могла в полной мере участвовать в формулировке и реализации научно-технической политики страны.

Я в течение этих двух месяцев видел, что в принципе настроение такое есть у всех ветвей власти и что действительно мы должны сейчас правильно выстраивать свои отношения с тем, чтобы мы могли двигаться быстро и уверенно вперед. Это, по-видимому, будет главный момент. Я очень рад, что, как мне кажется, есть взаимопонимание в основных моментах на этом пути. А то, что касается каких-то нюансов, я думаю, мы дальше будем как-то более притираться, выстраивать наши отношения так, чтобы мы могли идти все вместе дальше.Мне кажется, что очень важным является публикация указов и распоряжений президента РФ в пятницу о том, что сейчас меняется структура президентского совета по науке и образованию, и роль Российской академии наук в деятельности этого совета будет в соответствии с этими указами, безусловно, возрастать (17 ноября был опубликован указ президента РФ об изменении состава и структуры Совета при президенте РФ по науке и образованию – ИФ).

- Вы назначены заместителем председателя этого совета. Что это значит для академии? Что вы сможете изменить на этом посту?

- Если говорить о роли президентского совета по науке и образованию, то, наверное, это такой наиболее значимый орган управления наукой в нашей стране. Конечно, конкретная реализация – за правительством, за министерством образования и науки, за академией наук, за федеральным агентством научных организаций. Но то, что касается вектора направлений, как мы двигаемся, это прерогатива совета при президенте.

Очень важным является то, что у президента страны есть два заместителя. Один заместитель – это помощник президента по науке, а второй заместитель – это президент академии наук. Я думаю, что этим все сказано. Но здесь нужно добавить, что меняется не только персональный состав президентского совета, меняется его структура. И в структуре теперь появляется три основных блока. Один из этих блоков – это межведомственные советы по реализации стратегии. Второй блок – кадровая комиссия. И третий блок – это межведомственные рабочие группы.

То, что касается межведомственных советов, то это необходимый инструмент реализации стратегии, потому что это советы по ответу на большие вызовы, которые стоят перед страной в области науки и технологий. Эти советы будут определять конкретные программы и проекты, которые в стране будут выполняться в плане поиска и нахождения ответов на эти большие вызовы.

У межведомственных советов будет единый координационный совет, который будет интегрировать работу всей этой структуры советов, определять общее направление. Здесь следует отметить, что академии наук предложено этот координационный совет, который стоит над межведомственными советами, возглавить.

Это важный момент, и это и большая новая обязанность для Российской академии наук – и, конечно, очень большая ответственность. Поэтому указы и распоряжения президента, которые вышли в пятницу, как бы дают старт этому новому процессу и академия наук сейчас будет существенно вовлечена в реализацию стратегии.

- В 2013 году, когда произошла реформа Российской академии наук, вы были заместителем директора института прикладной физики. Вы помните вашу реакцию на происходящие изменения и реакцию ваших коллег? Какой она была?

- В 2013 году случилось довольно неожиданное событие, когда по существу без всякого согласования с научной общественностью был предложен проект закона, существенно изменяющего статус Российской академии наук, да и ее структуру. Это было, во-первых, настолько неожиданно, и, во-вторых, как большинство ученых в стране расценило, настолько несправедливо, что естественно начались протесты.

И я должен сказать, что я сам серьезно участвовал на этой стороне баррикад в этом движении. Я считаю, что роль этого протестного движения была очень важной, потому что законопроект был существенно изменен, и мы действительно вошли в новый этап функционирования Российской академии наук, когда академия стала существовать отдельно от институтов.

Вот прошло четыре года со времени этих реформ, и, по-видимому, такое наиболее доминирующее мнение и, прежде всего, со стороны ученых, что эта реформа не привела к явным положительным сдвигам, поэтому требуется дополнительная корректировка направления. Я считаю, что сейчас и президент нашей страны и правительство понимают, что нужно внести изменения в курс развития, и они собственно теми предложениями, которые были сделаны после выбора нового президента академии наук, показали, что они открыты к именно разговору о том, как правильно скорректировать научную политику в стране. Собственно академия наук сейчас этим занимается и формулирует свои предложения. Я думаю, что диалог у нас начался в этом направлении и мы найдем какие-то решения, которые адекватны данному моменту.- Одним из ваших предложений, которые вы формулировали и в своей предвыборной программе и в ваших первых заявлениях для прессы в качестве президента Российской академии наук, было изменение статуса РАН. РАН не должна быть ФГУПом, РАН должна иметь особый статус в структуре российской власти, в структуре российской науки. Насколько я понимаю, такие изменения должны быть внесены в закон о науке. Вот эти поправки, они уже готовы? Как над ними идет работа и когда они могут быть внесены в нижнюю палату?- Прежде всего, такие поправки должны быть внесены в 253-й федеральный закон о Российской академии наук (принятый в 2013 г. резонансный закон N 253-ФЗ, изменивший структуру российской науки и статус РАН – ИФ). Они каким-то образом должны быть отражены и в новом законе о науке. Но, по-видимому, закон о науке выйдет все-таки позднее, чем будут внесены поправки в 253-й федеральный закон. Нам нужно внести поправки, которые изменяют статус Российской академии наук, давая ей инструменты для реального участия в реализации научно-технической политики страны. Тот статус, который сейчас есть, по существу таких инструментов не дает.

И это не означает, что мы должны отменить 253-й федеральный закон и что-то предложить вместо него. Этот закон может быть настроен посредством корректировок таким образом, что он будет отвечать тем предложениям, которые мы формулируем.

Основная идея предложений заключается в том, что академия наук должна получить право на научно-организационное руководство академическими институтами. Сейчас Федеральное агентство научных организаций (ФАНО – ИФ) в соответствии с этим законом осуществляет административно-хозяйственное управление институтами. Речь идет о формулировании тех важных задач, которыми институты должны заниматься и одновременно с этим, естественно, об ответственности за то, чтобы эти задачи были выполнены. Так получается, что сейчас за эту часть никто не отвечает. И это действительно требует корректировки.Возможно ли это при такой формулировке юридического статуса, который есть в 253-м федеральном законе, это вопрос открытый. Мы считаем, что нет, и лучше было бы статус изменить (в соответствии со ст. 2 закона N253-ФЗ, РАН по организационно-правовой форме является ФГУП, ее учредителем выступает правительство РФ — ИФ). Ну, а дальше должны работать юристы. Тут, наверное, должно быть так, как при решении, когда ставится какая-то научная задача, сначала формулируется техническое задание. Техническое задание – что мы бы хотели, какие функции ответственности должны появиться в Российской академии наук. А юристы должны искать соответствующие возможности, такой статус должен быть или другой. Но самое главное, чтобы здесь форма не мешала проявлению существа.То есть Российская академия наук должна иметь полномочия и нести ответственность за научно-организационную деятельность академических институтов. Это самый важный момент.

- Вы говорили, что Российская академия наук должна быть соучредителем академических институтов.

- Один из вариантов и так (присутствует в законе – ИФ), если посмотреть и на саму структуру 253-го федерального закона, где говорится, что есть административно-хозяйственная деятельность и есть научная деятельность. Вот административно-хозяйственная деятельность, так как она дальше была сформулирована и получила развитие в указе президента, в постановлении правительства, она очень четко выстроила те функции, которые имеет федеральное агентство научных организаций. А то, что касается научной части, в 253-м федеральном законе прописано, что академия наук отвечает за науку, а вот как это реализуется, не прописано. Вот это собственно мы хотели, чтобы было сделано.

Наверное, один из самых простых вариантов, это действительно то, что от имени Российской Федерации в части, касающейся административно-хозяйственного управления, учредителем является Федеральное агентство научных организаций. В части, касающейся науки, научно-организационных вопросов, Российская академия наук. И казалось бы тогда просто в духе того же 253-го федерального закона будет выстроена симметричная конструкция.

И отсутствие сейчас инструментов в части, касающейся Академии наук, как раз приводит к тем вопросам и проблемам, которые мы с вами обсуждаем. Вот это надо корректировать.

- Вы с Михаилом Михайловичем Котюковым говорили уже на этот счет? Какова его позиция? Потому что он давал интервью не так давно на НТВ, и он говорил в этом интервью о том, что существующая структура, 253-м законом заданная, еще себя не исчерпала.

- Структура не исчерпала, то есть, так скажем, ФАНО и Академия наук, такая конфигурация себя не исчерпала точно, это мое мнение.

- То есть вы с ним согласились?

- Да, мы должны работать вместе: одни заниматься одним, другие — заниматься другим, и для того, чтобы эта наша деятельность была конструктивной, у нас четко должны быть выстроены все соотношения на интерфейсе. Проблема эта заключается в интерфейсе.

И я могу привести такой пример. Предположим, какой-то институт не выполняет госзадание, не выполняет по научной причине. ФАНО, естественно, не может разобраться, почему это произошло, но в настоящий момент несет всю ответственность за то, что случилось. А Академия наук в данной ситуации не отвечает ни за что. Вот это странно, так ведь?

То есть нужно действительно выстроить вместе с ФАНО такую структуру деятельности Академии наук, где бы четко появились инструменты, полномочия и ответственность.

И, на наш взгляд, самым простым было бы действительно то, что в части, касающейся административно-хозяйственной деятельности, учредителем выступает Федеральное агентство научной организации, в части, касающейся научно-организационной работы, — Российская академия наук.Насколько эта структура юридически может быть оформлена, над этим сейчас работают юристы, на первый взгляд, мнение юристов, работающих в Академии наук, такое, что в принципе такая структура возможна.

- 31 октября у вас была встреча с членами Совета Федерации, там обсуждалось множество вопросов, в частности, поднимался вопрос о высшем образовании, о кадрах. Вы раскритиковали крен российских вузов в инновации вместо подготовки кадров. Вы отмечали, что вузам нужно лучше учить, а институты РАН должны сосредоточиться на инновациях и науке.

- А институтам РАН нужно лучше работать в науке.

- Вы, конечно, подчеркивали, что это не отменяет того, что и вузы, и институты должны сотрудничать между собой, но при этом каждый должен заниматься своим делом, каждый должен быть мастером в том, что он делает. Вы, по сути, говорили об изменении архитектуры науки и высшего образования. Вот этот вопрос вы с Ольгой Юрьевной Васильевой, министром образования, обсуждали?

- У меня была встреча с Ольгой Юрьевной на прошлой неделе, и мы эти вопросы тоже поднимали. Я думаю, что мы единомышленники в том, что действительно сначала каждый должен хорошо делать то, для чего он предназначен. То есть вузы должны прежде всего хорошо учить, а академические институты — прежде всего должны хорошо работать в науке. Вот после того, как они это делают, и если видно, что у них действительно есть прогресс, положительная производная, после этого можно говорить о том, что у них появляются какие-то другие отчетные функции, то, что их можно оценивать по чему-то еще.

Согласитесь, странно, например, в том случае, если эффективность научной деятельности академических институтов падает, вводить им еще шкалу отсчета, насколько они хорошо занимаются образовательной деятельностью, так ведь? Надо сосредоточиться на том, чтобы решить, почему у них есть проблемы с научной работой, добиться того, чтобы там была положительная производная, а уже после того говорить, что да, а вот еще есть образовательный компонент, а как тут у вас обстоят дела?

Совершенно зеркально такая же ситуация с вузами.

Я считаю, что, прежде всего, вузы должны готовить кадры и готовить их все лучше и лучше. Здесь очень много претензий. И ясно, что те выпускники, которые сейчас являются продукцией нашего высшего образования, далеко не во всем удовлетворяют тем требованиям, которые предъявляются к нашему высшему образованию.

Причем тренд тоже не положительный. И зачем тогда определять какие-то новые шкалы – научные, инновационные – и судить институты по ним в условиях, когда основная образовательная компонента страдает?Надо сначала сосредоточиться на чем? На том, чтобы вузы стали лучше учить, а научные учреждения – лучше делать науку. А уже после этого смотреть какие-то дополнительные функции. И в этом плане, конечно, я считаю, что нужно возвращаться к программе интеграции, которая была на рубеже веков и хорошо работала. Там действительно в основу закладывалось, что для того, чтобы вузы лучше учили, а институты академические лучше работали, вот эта программа вводилась и функционировала. Думаю, что надо возвращаться к этой программе.И мне кажется, что мы с Ольгой Юрьевной здесь являемся единомышленниками в этом отношении.

- По сути, если перефразировать: науке — научное, образованию – образовательное. В связи с этим – вы, конечно, слышали эти слухи, эти разговоры о том, что нужно разделить министерство, сделать министерство образования и отдельное министерство науки. Насколько у этих слухов есть основания, и являетесь ли вы сторонником создания отдельного научного министерства?

- В разных странах по-разному. В большинстве все-таки министерство образования и науки вместе. В традициях нашей страны, наверное, скорее, все-таки не так. Потому что у нас было министерство просвещения, министерство образования – и министерство науки и технологии, вот такие разные конфигурации. И можно посмотреть и вспомнить, в каких условиях развитие было, так скажем, наиболее эффективно.

Мне кажется, что можно организовать и министерство науки, скажем: министерство образования, включая и высшее образование, — это одно министерство, а второе — это министерство науки.

Но дальше встает вопрос, если говорить об академических институтах. Вот у нас есть федеральное агентство научных организаций. Мы с вами говорим, что мы считаем, что конфигурация ФАНО и РАН себя не изжила, и это взаимодействие может быть отрегулировано. Тогда встает вопрос: есть еще министерство науки. Вот институты, которые принадлежат сейчас ФАНО. Они уходят в министерство науки, тогда что – ФАНО превращается в министерство науки?- Скажем, подчиняется министерству науки.- Оно сейчас не подчиняется.

- Допустим, мы сейчас фантазируем. Если переподчинить ФАНО министерству науки?

- Вы знаете, если министерство науки занимается политикой в области науки, как, собственно, сейчас министерство образования и науки и занимается политикой в области науки, – то, наверное, в этом случае министерство науки может быть. Если оно начинает включать в себя еще и институты, то тогда мне, например, не очень понятно, какова будет роль Федерального агентства научных организаций. Что, оно тогда будет агентством, которое при этом министерстве науки? То есть, эта конфигурация пока не очень понятна.

Потом, когда говорят о министерстве науки, вспоминают от ГКНТ (Государственный комитет Совета Министров СССР по науке и технике – ИФ). Но ГКНТ был органом власти, который находился выше, чем обычные министерства. И решения, которые принимал ГКНТ, были обязательны для министерств. Если у нас появляется министерство науки, которое вровень стоит с Минздравом, с Минпромторгом и т.д., то будет ли в этой конфигурации научно-технологическая деятельность выделена таким образом, что это министерство науки может определять научную политику вот этих министерств? Вряд ли.

Ведь посмотрите, в чем у нас проблема? У нас в каждом министерстве есть своя наука. Вы берете Минздрав — там есть наука, Минпромторг — там есть наука, Минсельхоз — там есть наука. Везде есть наука.

Если вы посмотрите на суммарное финансирование науки в стране — оно вроде неплохое, но наука растащена по разным министерствам. Если мы введем министерство науки, и что, как мы можем собрать в единое целое? Тогда надо организовывать что-то на более высоком уровне, да? Какой-то орган, который сверху бы каким-то образом координировал научную деятельность других министерств, это уже не министерство науки.

Вопросов здесь действительно много.

Я не исключаю, что есть некий резон в образовании министерства науки, потому что в Минобрнауки очень много всего. И одно министерство, которое курирует деятельность от детских садов до науки, действительно имеет очень широкий спектр занятий.

Но при этом надо думать, что все-таки будет происходить с научными институтами. Научные институты есть в ФАНО, есть государственные научные центры, научные институты есть в университетах. Они что, останутся там, где они есть, или это министерство сгрудит все у себя? Ведь вот какой вопрос.Я бы все-таки сейчас, в ближайшей перспективе, сохранил – я являюсь сторонником сохранения конфигурации РАН-ФАНО, правильно выстроенной, с измененным, поднятым статусом Российской академии наук. А в плане принятия и разработки вот таких вот политических вопросов, это может быть и Минобр, который сейчас существует, и министерство науки, но я не вижу в этом смысле каких-то существенных изменений.В конце концов, структуру федеральных органов исполнительной власти определяет у нас президент, наверное, какие-то дискуссии будут в ближайшее время в связи с президентскими выборами так или иначе, но сейчас точно какой-то определенности, что обязательно должно быть министерство науки, нет. Определенно нет.

- Есть еще один вопрос, который волнует ученых в том числе, и он обсуждался на президиуме РАН неделю назад. Вопрос о присуждении ученых степеней. Прежде всего, обсуждалось расширение списка вузов, которые имеют право присуждать ученые степени. Должна ли Академия наук принимать участие в процессе присуждения ученых степеней? Считаете ли вы, что нужно как-то реформировать ВАК и вообще реформировать эту систему?

- Позиция такая, что, во-первых, ВАК должна остаться, вне всякого сомнения. Я считаю, что это достояние нашей страны — наличие единой системы оценки кадров высшей квалификации. Достояние — потому что мы с помощью ВАК в советское время сумели правильным образом выстроить и позиционировать нашу систему оценки квалификации.

Смотрите, как устроена система оценки кадров высшей квалификации у нас в стране. У нас есть доктора наук, прежде всего. В некоторых других странах тоже есть докторские степени, но они абсолютно не играют никакой роли. Обычно там защищаются PhD («доктор философии», ученая степень во многих западных странах, которая признается эквивалентом российской степени кандидата наук – ИФ), причем PhD там на уровне, я бы сказал, существенно низшем, чем наши кандидатские диссертации. Если мы говорим «давайте мы сделаем так, как у них», то мы что, наши докторские степени теперь будем браковать, считать, что они не нужны?

Я думаю, что подавляющее большинство ученых считают, что докторские степени именно с учетом той важной роли, которая сложилась сейчас в нашей стране, – они обязательно должны быть. И ВАК должен быть единой системой оценки кадров высших квалификаций.

Можно проводить какие-то эксперименты. Собственно, когда два университета получили право на присуждение собственных степеней, ну, наверное, можно было попробовать и таким образом.

Вы знаете, тут речь идет о, скажем, даже о каких-то процедурных вопросах: как организуются, например, заседания диссертационных советов. Я знаю, что в Московском университете и в Питерском университете (СПбГУ – ИФ) по-разному. В Московском университете более традиционно, Питерский университет сейчас проводит эксперименты больше по-западному, когда, по существу, (диссертационный – ИФ) совет под каждого защищающего собирается свой и приглашается много людей со стороны, и в том числе из-за границы, вот они решают. Такие эксперименты можно проводить. Но, во-первых, я считаю, что они должны занимать очень небольшую часть от всего количества присуждаемых степеней, это первое. И во-вторых, надо какое-то время посмотреть, что будет получаться.

И вот такое резкое расширение числа организаций, которые могут свои степени присуждать – сейчас же 25 организаций имеют такое право – мы считаем преждевременным, это неправильно. Собственно, и заявление президиума Академии наук было таким, что мы считаем, что здесь просто спешка не нужна.

Потом, я всегда говорю: когда мы обсуждаем отмену каких-то стандартов, то почему мы это делаем в отношении кадров высшей квалификации?

У нас же с вами для кадров низшей квалификации, извините, выпускников школ, существует единая система ЕГЭ. А почему мы должны ломать систему более высокого уровня? Тоже как-то непоследовательно, да? При всей критике, которая в адрес ЕГЭ существует, ЕГЭ есть и продолжает быть. То есть, на мой взгляд, эксперименты вести можно, но когда вместо двух (университетов – ИФ) появляется 25, это уже похоже не на эксперимент, а на систему, так ведь? Вот я считаю, что это преждевременно. И я вижу, что подавляющее большинство ученых, – не только президиум РАН, а подавляющее большинство ученых в стране, – именно таким образом и считают.

Есть еще и другие моменты, связанные с ВАК. Это, как вы говорите, вопрос о том, какова роль Академии наук в аттестации кадров. Если вы возьмете экспертов Высшей аттестационной комиссии, там очень много представителей Российской академии наук. Должна ли Российская академия наук как организация делать какие-то рекомендации по формированию экспертных советов? Этот вопрос можно обсуждать тоже, вместе с ВАК. Пожалуйста, можно обсуждать, можно просто выстраивать какие-то совместные обсуждения этого вопроса. Квота – не квота, а просто действительно обсуждать тактику в назначении этих экспертных советов.

Есть еще интересный вопрос, очень важный, который тоже обсуждался, это вопрос ссылок в диссертациях.

Понимаете, у нас есть некий список журналов ВАК, публикации в которых являются достаточными для того, чтобы они признавались при защитах (соискатель ученой степени в России обязан опубликовать основные результаты своей работы в рецензируемых изданиях, входящих в утвержденный ВАК перечень – ИФ). И здесь, казалось бы, с одной стороны – надо, чтобы требования к этим журналам ужесточались, так ведь? Если мы хотим, чтобы были качественные защиты, это значит, что публиковать свои работы надо в журналах высокого качества. С другой стороны, картина такая, что качество журналов определяется по некой международной шкале, когда мы говорим о импакт-факторах журналов. Это есть такая международная шкала, показывающая фактически, насколько часто ссылаются на статьи в журнале. И здесь у нас дело обстоит, в общем, не очень хорошо, потому что значительное число журналов из списка ВАК имеют маленькие импакт-факторы. Это вопрос очень серьезный, потому что можно, например, сделать так, что журналы с импакт-фактором больше 0,5 входят только вот в этот список. Но если, допустим, защищаются кандидатские диссертации, и защищается молодежь, то, может быть, ей трудно сразу публиковаться в журналах с таким большим импакт-фактором.

В любом случае мне кажется, что нужно пересмотреть список ВАКовских журналов, и прийти, может быть, к некоторому пониманию, как в дальнейшем этот список может эволюционировать, с учетом этого обстоятельства, о котором я говорю.Конечно, это все пёстро по разным дисциплинам. Есть дисциплины, например, такие, что практически невозможно публиковаться в зарубежных журналах с высоким импакт-фактором. Допустим, мы говорим о гуманитариях — там, действительно, журналы могут быть в основном отечественные. Если говорить о естественнонаучной части, то там, наоборот, все достаточно интернационализировано, и существует единая мировая шкала. Есть, например, сельскохозяйственные науки, в которых вроде бы, с одной стороны, тоже есть достаточно большое число зарубежных журналов, но по состоянию научных исследований в области сельского хозяйства нам, может быть, трудно сразу проникнуть в такие журналы.

Поэтому для разных дисциплин, конечно, должен быть разный подход. Но мне кажется, что нужно очень серьезное внимание уделять и регулировать посредством ВАК эти перечни журналов, в которых мы считаем что должны публиковаться, и постоянно модернизировать этот список таким образом, чтобы подтягивать качество публикаций. Этот вопрос тоже находится в ведении ВАК, но здесь Академия наук, конечно, может оказать помощь в этом вопросе.

- Назначалась ли уже очередная встреча с президентом Российской Федерации? Есть уже какая-то дата?

- Даты пока нет, потому что только появились указы, которые следуют из тех пожеланий, а потом поручений, которые, фактически, во время первой встречи были сформулированы.

По первой встрече есть еще некоторый список тех пожеланий, что бы мы хотели облечь в поручения, соответствующее письмо направлено президенту. И я думаю, что мы сейчас сосредоточимся на вопросах, связанных со статусом Российской академии наук, и на двух других вопросах: это вопрос о роли российской науки в, как сейчас называется, научной дипломатии, и на вопросе, связанном с поддержкой фундаментальной науки в плане ее инструментализации.

Сейчас в плане получения соответствующего поручения у нас ведется работа с администрацией президента. Нам нужно четко сформулировать, потому что когда идет разговор с президентом, нужно фактически уже представить развитые и согласованные материалы, которые нуждаются только в последней точке. В этом направлении мы сейчас и работаем.

Кошмарные существа из… будущего

Еще с детства мы воображали далекое будущее в самых оптимистичных тонах, связывая его с преображением нашей планеты, с освоением космоса. Но времена меняются, меняются настроения, и в головах людей появляются другие картины, достойные полотен Босха…

Когда я посмотрел научно-популярный фильм «Дикий мир будущего», снятый по мотивам одноименной книги Дугала Диксона и Джона Адамса, у меня возникло впечатление, что это какой-то забавный памфлет, своеобразно высмеивающий теорию эволюции. Как будто креационисты решили пошутить, показав, в какие дебри вас могут увести фантазии на тему естественного отбора. В фильме, правда, маячили представители академической науки, однако лично я и этот момент принял за шутку.

Каково же было мое изумление, когда я убедился, что всё здесь обсуждалось на полном серьезе. То есть ученые без всяких шуток рисовали продолжение эволюционного развития, выставляя такие прогнозы научно выверенными и обоснованными. Напомню, что палеонтолог Дугал Диксон еще в 1980-е прославился своими футуристическими опусами, где он описал существ, вполне подходящих для романов Толкиена или Льюиса. Правда, названные писатели-фантасты вдохновлялись древней мифологией, сказками  и преданиями. В отличие от них, Диксон вещал от имени науки, придумав своих фантастических существ в точном соответствии, как он полагал, с теорией Дарвина.

Труды Диксона относят к так называемой паранауке. В каком-то смысле это есть концентрированный массив эволюционистского «креатива» эпохи постмодерна.

Понятно, что сторонники строго академических подходов встретят такие вольные интерпретации в штыки. В изображении Диксона эволюция уподобилась магической силе, способной не только превратить рептилию в птицу, но и породить русалок, василисков, фурий, мантикор, гоблинов и эльфов. Существа, представленные на страницах его книг, вполне могут уместиться в этом ряду.

Тем не менее, в предисловии к книге «Дикий мир будущего» специально подчеркивается, что все выдуманные существа стали результатом четких расчетов, что над обликом представленных животных и растений потрудилась целая когорта профессиональных биологов и других специалистов. В общем, никакой произвольной выдумки, всё точно по науке! Важно, что, проецируя эволюцию в далекое будущее, авторы неизменно апеллируют к далекому прошлому, полному, на их взгляд, «удивительных моделей».  Якобы эти древние примеры, где живые существа самыми разными способами приспосабливались к жизни в разных средах, дают нам все основания что-то подобное предвидеть и в будущем.

Действительно, если рыба в давние времена зачем-то вышла из воды, породив целый легион сухопутных позвоночных, то почему-бы не вообразить, что однажды на сушу выйдут, например, гигантские кальмары и осьминоги? Если когда-то рептилии превратились в птиц, то почему бы рыбам не стать летунами? Если в далеком прошлом вымирали целые отряды живых существ, то кто отменит подобное вымирание в далеком будущем? Тем более что ледниковые периоды также никто не отменял, а значит, всё это может повториться опять. Наконец, если когда-то материки непонятно отчего разделились, то почему бы им не соединиться заново?

На основании таких умозаключений выстраивается картина будущих эпох, где человечество погибает из-за наступления очередного глобального похолодания, а количество сухопутных и морских видов резко сокращается и эволюционно преобразуется в соответствии с новыми условиями. И поскольку эволюция никогда не стоит на месте, то природа со временем заполняет создавшиеся бреши, заселив сушу головоногими моллюсками и наполнив воздух… крылатыми рыбами (!).

Красноречивым моментом является то, что далекое будущее почти ничего не имеет от настоящего, зато поразительно напоминает картины древней мифологии или воображаемые инопланетные миры. Куда ни кинешь взгляд – кругом отвратительные монстры и смешные уродцы. 

По замерзшим просторам Северной Европы скитаются «шаграты» - покрытые густой шерстью четвероногие ростом с овцу. У этих существ, пишут наши фантазеры, «нет рогов, а вместо копыт – широкие когтистые лапы». Почему эволюция не дала шанса овцебыкам, не понятно. В семействе куньих появился «снегозверь» с длинными саблевидными клыками. Авторы представляют его как «саблезубую росомаху». Что случилось с обычной росомахой, ответа нет. Олуши «утратили способность летать и полностью перешли на водный образ жизни» -  стали похожи на тюленей с длинными клювами.

Но это только начало. Чем дальше в будущее – тем причудливее становятся творения эволюции: «бубукари», «каракиллеры», «спиногромы», «смертоносы», «болотусы», «таратоны»… Такое впечатление, что ожили средневековые бестиарии. Затем появляется «большой синий ветрокрыл» - птица с четырьмя (!) крыльями. Но и на этом фантазия ученых не останавливается. На смену птицам приходят «океанские флиши» - летающие рыбы, обладающие выдвижной зубастой челюстью и дышащие… воздухом. «Типичный флиш, произошедший от рыб семейства тресковых, размером не превышает чайку человеческой эпохи. Его грудные плавники превратились в крылья. Мускулистое основание плавника, расположенное там, где когда-то находились жабры, поддерживает широкое крыло аэродинамического профиля, которым флиш машет с частотой до восьми раз в секунду», - вещают авторы книги. Наконец, на сцену выходит восьминогий лесной «мегакальмар» размером со слона. «Проходя через лес, - читаем мы, - мегакальмар громкими трубными криками заявляет о своих правах на территорию. Его рев далеко слышен сквозь непрекращающийся шелест дождя». 

В «Диком мире будущего»  для человека не оставлено места. Как было сказано, человеческая эпоха завершается с наступлением очередного глобального похолодания. Тем не менее, Диксон предложил дополнительный сценарий, показав, как дальнейшая эволюция скажется на людских отпрысках. Свои мысли он изложил для журнала «Omni» в 1982 году (см. русский перевод). Читаем: «Клубневидное, оплетенное красными венами существо с толстыми когтистыми перепончатыми лапами взбирается на дерево высотой 100 футов и ожидает рассвета». Знакомьтесь – это наши отдаленные потомки. По мнению Диксона, так они должны выглядеть через 50 миллионов лет эволюции. Уродства, конечно же, будут возрастать постепенно. Причем, главная причина коренится в современной цивилизации, где благодаря развитой медицинской науке из поколения в поколение накапливается дурная генетика. Со временем, считает Диксон, накопившийся генетический «груз» превратит человека в жалкий пучок увядающих органов, хотя мозг при этом будет достаточно развитым и крупным, что поможет человеку продолжить свое существование.

Позже он посвятил этой теме книгу «Человек после человека: антропология будущего». Здесь уже встает вопрос о генной инженерии. То есть сам человек начинает выступать как фактор отбора, создавая новых существ, пригодных для проживания в различных средах, в том числе – в космосе, в  вакууме. На самой Земле в результате длительной хозяйственной деятельности творится сущий ад, и лишь немногие избранники попали в число тех, о ком заботится наука и дает им возможность приспособиться к новым условиям, например, к водному, равнинному или лесному  образу жизни. Диксон  полагает, что если применить генную инженерию для изменения человека соответственно среде его обитания, то можно будет догнать «тысячи лет эволюционных изменения», которые были потеряны. Так появятся существа, не нуждающиеся в технической цивилизации. Собственно, та же эволюция, только направленная разумом человека. И весьма показательно, что и в этом случае «на выходе» мы получаем еще одну когорту монстров и уродцев, как-будто взятых из какого-нибудь фэнтези.

Заметим, что учение об эволюции возникло в классическую эпоху, на волне так называемого рационалистического оптимизма. По меркам тех времен развитие связывалось с совершенствованием, а совершенствование предполагало уменьшение уродств. Надо полагать, что во времена Дарвина паранаучные прогнозы в стиле Диксона оказались бы просто невостребованными. Появление такой футурологии в наше время, надо полагать, свидетельствует о глубоких сдвигах в общественном сознании.

Олег Носков

Новый тип фотодиода для солнечных батарей

Институт физики полупроводников им. А.В. Ржанова СО РАН совместно с ЗАО «Экран ФЭП» создали новый тип вакуумного фотодиода, который позволяет эффективно преобразовывать свет в электричество и перспективен для использования в солнечной энергетике, особенно при размещении устройств в космосе. Результаты этой работы опубликованы в журнале Scientific Reports.

При преобразовании света в электричество есть две проблемы: как выбить много электронов и как собрать и заставить их двигаться в определенном направлении (в противном случае, если электроны мечутся по полупроводнику бесцельно, он просто нагревается). В настоящее время наиболее эффективны многокаскадные полупроводниковые преобразователи. Сибирские ученые предложили использовать вакуумный фотодиод. Его отличие в том, что полупроводниковые электроды не соприкасаются, а находятся на определенном расстоянии друг от друга в вакууме, это позволяет взять анод независимо от катода, то есть сделать их структуру и состав, не ориентируясь на то, как они будут сочетаться между собой. Исследователи ИФП СО РАН предложили упростить электронам выход в вакуум за счет состава и структуры катода: они использовали арсенид галлия, покрытый одним слоем атомов цезия и кислорода. У такого электрода очень низкая работа выхода — около 1 эВ (для сравнения: у большинства материалов показатель составляет 4-6 эВ), это значит, что электрон можно извлечь в вакуум, затратив предельно малую энергию. То есть при использовании таких структур электроны выбиваются проще (не нужно греть катод или подавать напряжение).

В ходе эксперимента ученые осветили один из электродов в диапазоне длин волн 350-900 нм (на этот диапазон приходится максимум солнечной энергии излучения), в результате чего в цепи возник электрический ток без приложения разности потенциалов между электродами.

Теоретический коэффициент полезного действия фотодиода сравним с квантовой эффективностью фотокатода — 50 % и выше. В перспективе это позволит фотоэмиссионным преобразователям конкурировать с используемыми сейчас многокаскадными полупроводниковыми, особенно для применения в космосе.

Квантовая эффективность — это величина, которая характеризует фоточувствительные приборы и материалы, количественная мера, показывающая разницу между тем, сколько фотонов материал поглотил, и сколько при этом испустилось электронов.

 — Помимо прикладного значения, в таком приборе оказалось возможным изучать очень богатую физику фотоэмиссии низкоэнергетических электронов, а также процессы инжекции свободных спин-поляризованных электронов. На базе изготовленного вакуумного фотодиода можно создать детектор спин-поляризованных электронов с пространственным разрешением, что в свою очередь пригодится в электронных спектрометрах для получения информации о зависимости энергии электронов в кристалле от его импульса и спиновой поляризации, — рассказывает научный сотрудник Института физики полупроводников им. А.В. Ржанова СО РАН доктор физико-математических наук Олег Евгеньевич Терещенко. Об этом опубликована статья в Physical Review Applied.

Адепты «цифровой революции»

Отец рассказывал, что во времена его детства убеленные сединами старики снимали шапки перед местной деревенской учительницей. Почтительное отношение к носителю знаний было совершенно искренним даже у людей, не обученных грамоте. Всем было понятно, что учитель – это «проводник» в новую жизнь.

В наши дни отношение к школе и учителям поменялось радикально. Во всяком случае, былого почтения не осталось и в помине. Кто-то связывает это обстоятельство с моральной деградацией общества, с появлением «трудного» поколения, с общим упадком образования в стране и невниманием государства к проблемам школы. Однако из виду упускается один принципиальный момент, а именно - общие изменения, произошедшие не только в культурном плане, но и в области экономики и технологий. Уже неоднократно заявлялось о «цифровой революции», о переходе к новому технологическому укладу, о радикальных переменах, ожидающих нашу жизнь в связи с внедрением новых технологий. Но вот парадокс: система образования вместо того, чтобы стимулировать и направлять данную тенденцию, лишь стихийно ПОДСТРАИВАЕТСЯ под происходящие перемены (это в лучшем случае, в худшем – полностью их игнорирует). И до сих пор многие из нас не решаются констатировать печальный факт – «пациент» неизлечимо болен. Иначе говоря, революционные перемены в экономике и в технологиях так или иначе требуют столь же революционных, радикальных перемен в сфере образования -  и среднего, и высшего. Причем, касается это, наверное, не только нашей страны.

Не так давно глава китайской компании Alibaba Group Джек Ма обрушился с критикой на традиционную систему образования, которая, по его мнению, готовит людей к работе на заводах. Предприниматель считает, что правительства многих стран всё еще мыслят категориями индустриального прошлого, из-за чего сохраняются устаревшие подходы к образованию. С таким подходом, утверждает Джек Ма, через 30 лет люди просто останутся без работы, поскольку в скором времени на рынке труда произойдут кардинальные перемены. Традиционная заводская индустрия, уверен он, перестанет быть драйвером рынка.

Одна из претензий к системе образования заключается в том, что детей убеждают в превосходстве машин над людьми и в то же время требуют, чтобы люди были подобны машинам. В то время как в будущем, полагает Джек Ма, большую роль будут играть воображение и креативное мышление, благодаря чему человечество придет к решению множества глобальных проблем. И сделать это должны как раз представители молодого поколения.

Читая о важности «креативного мышления», я вдруг вспомнил высказывание научного руководителя Института теплофизики СО РАН Сергея Алексеенко, сделанное им еще три года назад во время молодежной научной конференции. На его взгляд, прорывные достижения в области альтернативной энергетики нужно связывать как раз с молодыми учеными, поскольку именно молодежь способна мыслить творчески, нестандартно и находить неожиданные решения. Альтернативная энергетика сама по себе – именно та область, где многое определяет именно творческий подход к делу. Показательно, что альтернативная энергетика стала с определенных пор неким символом новой технологической революции. И тот факт, что здесь многое зависит о воображения и креативного мышления, говорит о многом.

Возможно, высказывания Джека Ма были в чем-то категоричными, но нельзя не отметить главного: прорывные технологии немыслимы без огромной доли «креатива» и нестандартных решений. Из этого следует, что надежды на большие перемены необходимо связывать с людьми, у которых эти качества не задавлены шаблонными схемами и стереотипами, а наоборот, максимально развиты. Содействует ли наша система образования развитию указанных качеств? Мы понимаем, что талант в любом случае пробьет себе дорогу, но мы также знаем огромное количество примеров, когда люди, способные нестандартно мыслить, не находят ни малейшего понимания в той среде, где как раз все задавлено формализмом. Я сейчас не говорю о научном сообществе. Многое в нашей стране зависит от того, насколько лояльно относятся к нестандартным и творческим решениям представители различных администраций, финансовых структур и инвесторов. Засилье шаблонов может запросто поставить крест на любой перспективной разработке. Мне неоднократно приходилось видеть характерную реакцию людей, принимающих решения, на представленные им инновации. Было ощущение, что всё новое если и не пугает их, то, по крайней мере, оставляет совершенно равнодушными. В глазах таких людей любой «инноватор» выглядит либо как смешной чудах, либо просто как мошенник.

Подчеркиваю, в таком отношении к инновационным решениям нет никакого злого умысла. Хотим мы того или нет, но здесь господствуют те навыки, которые закрепляются в уме со школьной скамьи. Проблема в том, что дожившая до наших дней система образования была целиком подчинена вопросам индустриализации страны. Отработка типовых решений, закрепление стандартизированных приемов и внедрение в сознание людей определенных знаний в виде «окончательных и непререкаемых» истин играли большую роль в повышении технической грамотности населения страны. В середине прошлого века это было необходимо. Когда крестьяне пересаживались с лошади на трактор, когда молодые люди, не знавшие телевизора, осваивали станки и машины, такая система была вполне прогрессивной.

Но сегодня технологии развиваются намного быстрее, чем совершенствуются школьные и вузовские программы. Любая система, неспособная, образно говоря, угнаться за временем, становится консервативной и исподволь формирует враждебное отношение к переменам. Не стоит забывать, что в школах и вузах работают люди, которые далеко не всегда проявляют лояльность к различным техническим новинкам.

В то время как современный школьник виртуозно обращается со смартфоном, создает аккаунты в соцсетях, свободно находит любую информацию через Интернет и регулярно пользуется многочисленными гаджетами  и девайсами, его учительница морально продолжает жить в прошлом веке и с опаской взирает на компьютер, воспринимая его как символ «бездушного технократизма».

Это отнюдь не выдуманный пример.  Технически ученики уже на несколько шагов опередили своих учителей, что, разумеется, нисколько не содействует авторитету последних.

Но главная проблема заключается даже не в этом. Некогда сильная сторона школы, дававшей детям определенный объем научных знаний, сегодня становится ее слабым местом. К сожалению, научные знания преподносились в догматической манере, как законченные абсолютные истины. Ученик не осознает, что получение знаний – это непрерывный процесс, и то, что сегодня кажется незыблемым, завтра может быть пересмотрено и отвергнуто. Именно в этом плане наука не похожа на религию, а не совсем в том, что она будто бы отрицает религиозное откровение. Догматическая манера изложения научных знаний искажает само представления о науке. В итоге мы постепенно столкнулись с ситуацией, характеризовавшей средневековые университеты, где знания о мире черпали из трудов Аристотеля, считая это достаточным для того, чтобы слыть ученым человеком. Именно с такими догматиками пришлось вступить в спор Галилею, который настаивал на непосредственном изучении природы. В наши дни новаторский дух также испытывает сопротивление со стороны схоластически настроенной интеллигенции. Отсюда – недоверие к целому ряду инноваций, неспособность оценить по достоинству их потенциал.

Сейчас сложно сказать, как конкретно должна перестраиваться система образования. Ясно только то, что одними корректировками программ здесь не обойтись. Менять придется сами подходы к передаче знаний. И, конечно же, дело никак не обойдется без широкого применения гаджетов и девайсов, не говоря уже об Интернете.

Олег Носков

«Эволюция микробов неизбежна, и ее ускоряют передозировки антибиотиков»

Недавно в Россию приезжал доктор Питер Джексон, генеральный директор британского Центра антимикробной резистентности. Он участвовал в круглом столе по антимикробной резистентности, организованном медико-биологическим кластером «Сколково» на форуме «Открытые инновации». Кроме этого, Джексон пообщался с «Чердаком» и рассказал о том, в каком направлении, по его мнению, стоит двигаться в разработке новых антибиотиков.

— Какие из механизмов действия антибиотиков кажутся вам наиболее эффективными в лечении бактериальных инфекций? На чем ученым необходимо сконцентрироваться в поиске и разработке новых антибиотиков? В каком направлении ученым стоит двигаться, чтобы найти или разработать новые антибиотики?

— Прежде всего, нам необходимо избегать применения антибиотиков [там, где это возможно] и добиваться этого за счет улучшения системы здравоохранения и уровня гигиены населения. Например, такими рутинными способами, как обязательное мытье рук медперсоналом, пациентами и посетителями в клиниках и больницах. Помимо этого, снизить употребление антибиотиков помогает и самое обыкновенное просвещение — распространение знаний среди населения и повышение квалификации фармацевтов и врачей. Иногда достаточно, например, четкого понимания того, что антибиотики не применяются против вирусных инфекций.

Кроме этого, стоит больше внимания уделять совершенствованию диагностических методов. Точная диагностика позволит наверняка использовать существующие антибиотики для лечения инфекций, вызванных бактериями, чувствительными к этим антибиотикам, а новые антибиотики использовать только в том случае, когда они действительно необходимы для борьбы с резистентными к лекарствам инфекциями.

Что касается разработки новых методов лечения. Это весьма непросто. Особенно это касается туберкулеза и инфекций, вызываемых наиболее опасными грамотрицательными бактериями. Тут нужны новые, инновационные подходы. Одни из них будут в области разработки лекарств, нацеленных на специфические виды бактерий, другие — еще более узконаправленные — в области разработки лекарств против резистентных к лекарствам штаммов бактерий. И все это будет использоваться в сочетании с диагностическими методами выявления возбудителей заболеваний. Использование таких таргетированных препаратов также поможет снизить вероятность возникновения у бактерий устойчивости к лекарствам в будущем.

Для нас жизненно необходимо разработать лекарственные средства с новыми механизмами действия, а не только предлагать новые варианты известных классов антибиотиков, к которым, как можно ожидать, так же быстро возникнет резистентность.

Кроме разработки таргетированных антибиотиков, сейчас идут исследования в нескольких новых направлениях решения проблемы. Один из них — так называемые «взломщики» резистентности — это препараты, которые могут «отключать» у патогенов механизмы устойчивости к лекарствам. Их применение позволит существующим препаратам продолжать действовать. Другой подход — изменение микробиома пациента. Это позволяет остановить развитие инфекции, а также минимизирует распространение резистентности.

Чем-то из этого занимаемся мы в британском Центре антимикробной резистентности — например, помогаем нашим партнерам в разработке новых таргетированных антибиотиков для лечения инфекций, вызванных бактериями т.н. группы KAPE, которые ВОЗ оценивает как особо опасные.

Питер Джексон. Фото предоставлено посольством Великобритании в Москве — Считаете ли вы возможным создание полностью синтетических молекул или же стоит продолжать поиск новых антибиотиков в природе?

— Почти все новые лекарства — это синтетические варианты природных веществ. Новые природные антибиотики могли бы стать ценной отправной точкой для разработки лекарственных средств. Хотя я предполагаю, что потребуется провести серьезные исследования, чтобы на выходе получить безопасные и эффективные препараты, готовые к клиническим испытаниям.

Понимание генома бактерий и возможность обрабатывать большие массивы данных также дают возможности открывать новые природные вещества. Примером может служить проект Warp Drive Bio и Roche [по поиску и разработке новых классов антибиотиков с новыми структурами].

В синтетической биологии также есть потрясающие разработки. Они могли бы привести к созданию новых молекул для создания антибиотиков.

— Говорят, что фармацевтические компании препятствуют разработке антибиотиков. Это так? Можно ли преодолеть эти препятствия?

— Многие фармацевтические компании больше не поддерживают франшизу на антибиотики, в основном из-за убыточности инвестиционных вложений в этом секторе по сравнению с другими секторами, например с онкологией.

Стратегия рационального использования антибиотиков также требует пересмотра: миру нужны инвестиции в исследования и разработки новых антибиотиков, но мы хотим использовать их как можно меньше (тут доктор Джексон вторит недавнему заявлению британских медиков, о котором мы рассказывали — прим. «Чердака»)! Зачем компаниям инвестировать в продукцию, которая будет редко использоваться и экономически невыгодна?

Поэтому правительства и международные организации, такие как ВОЗ, привлекают государственное финансирование и фонды общественных организаций для решения проблемы антимикробной резистентности.

Рано или поздно нам придется начать ценить новые антибиотики больше, чем сейчас. И это станет настоящим вызовом, с которым предстоит иметь дело системам здравоохранения и страховым компаниям. Это значит, что стоимость лечения должна будет соответствовать способности препарата помочь справиться с наиболее опасными, угрожающими жизни пациентов мультирезистентными инфекциями.

— Сколько сейчас проходит времени между обнаружением нового штамма бактерий, созданием подходящих антибиотиков и возникновением устойчивости к ним? Можно ли как-то сократить первый временной интервал и увеличить второй?

— Угроза антимикробной резистентности — это комбинация двух факторов: глобального распространения и естественной эволюции микробов. Александр Флеминг открыл пенициллин в 1928 году и уже в 1942 году предсказывал, что у микробов начнет развиваться устойчивость к пенициллину, как только этот препарат начнут широко использовать для лечения. Прошло 75 лет, и теперь более 60% инфекций, вызванных кишечной палочкой, проявляют резистентность к пенициллинам. Эволюция микробов неизбежна, и ее ускоряют передозировки антибиотиков и их неправильное применение во всем мире.

На распространение резистентности в мире во многом влияет глобализация: международные путешествия и миграция населения и животных могут способствовать быстрому переносу резистентных микроорганизмов по странам. Например, случаи возникновения у бактерий резистентности, обусловленной синтезом этими бактериями ферментов бета-лактамаз, в Великобритании выросли с двух в 2003 году до 577 в 2015-м. В 2008 году был зафиксирован первый случай специфической резистентности, обусловленной продуцированием Нью-Дели металло-бета-лактамаз (NDM-1), у пациента в Швеции, который вернулся из Индии. Ген, кодирующий фермент металло-бета-лактамазу NDM-1, является эндемичным для бактерий в Индии и Китае, широко распространен в России, Европе, Северной и Южной Америках.

Разработка новых антибиотиков стоит больших денег. Путь от исследований до коммерциализации занимает 10-20 лет. Поэтому многие правительства предпринимают действия для стимуляции новых исследований и разработок и координируют международные усилия в этой области.

Я, собственно, приехал в Россию для этого. Мы стремимся укрепить связи между британскими и российскими организациями, чтобы исследователи обеих стран могли вместе работать над решением глобальной проблемы антимикробной резистентности.

Думаю, есть большой потенциал для работы с фондом «Сколково», для координации наших действий, направленных на развитие новых стартапов в области антимикробной резистентности. Я уже успел познакомиться с несколькими интересными компаниями и вижу прекрасную возможность для нашего центра, как и других британских организаций, работать вместе с профессором Романом Козловым, и.о. ректора Смоленского государственного медицинского университета, над стратегическими аспектами проведения совместных российско-британских исследований и разработок в области антимикробной резистентности.

Алиса Веселкова

Страницы

Подписка на АКАДЕМГОРОДОК RSS